Глазок, или Как я весь подъезд под камеру взял

Вот говорят: камера на двери — это, гражданин, безопасность и полное тебе торжество порядка над жуликом. Повесил над глазком коробочку с глазом, и ты уж не пенсионер за фанерной дверью, а человек при обороне, при всевидящем оке. Врут, братцы мои. Я через одну такую камеру весь подъезд под подозрение взял, соседа Жукова до сердечных капель довел — а под конец сам же на себя протокол и составил. При всем собрании. И при участковом, чтоб ему.

А началось все, как водится, с коврика.

Коврик.

Коврик у меня, братцы, был не коврик — а гордость. Резиновый, с шишечками, «Добро пожаловать» тиснено поперек, три рубля девятьсот на маркетплейсе, доставка бесплатно, ежели от пятисот. Лежал он под моей дверью, как медаль под портретом. И вот в один прекрасный вторник выхожу я за хлебом — а коврика нет. Голый бетон. Пыль да чей-то окурок.

Я, честно скажу, сел. Не на стул — где ж во дворе стул. На ступеньку сел, где стоял. Три рубля девятьсот, думаю. И главное — принцип. Коврик увели прямо из-под ноги, у человека при памяти и при заслугах. Это уж не кража, братцы. Это подрыв.

Зять мне и присоветовал: «Пал Семеныч, поставьте звонок с камерой. Все будет видно — кто пришел, кто ушел, кто чего унес». И привез коробочку. Умный звонок, значит, с глазом. Две тысячи девятьсот девяносто. Прикрутил он мне его над дверью, к телефону подвязал — и все, гляди себе на свой подъезд хоть до утра, как барин в театральный бинокль.

И я стал глядеть.

Первый вечер, скажу вам, прошел в упоении. Сижу на кухне, чай стынет (он и горячим-то был не ахти, пакетик спитой), а я в телефон гляжу — и весь подъезд у меня как на ладошке. Вот из четвертой квартиры девица вышла, поздно, между прочим, для приличной девицы. Вот курьер в желтом с коробкой протопал. Вот кот соседский, рыжий бандит, к моей двери подобрался, понюхал бетон — где, мол, коврик? — и дальше пошел. Я все вижу. Я теперь, братцы, при должности. Смотритель.

А на третий день попался мне Жуков.

Жуков — сосед с пятого, мужчина обстоятельный, с бородой и с самокатом. Самокат этот электрический он в подъезд затаскивал, чтоб, значит, не сперли со двора. И вот гляжу я в запись — а Жуков-то, голубчик, аккурат у моей двери притормаживает. Наклоняется. Что-то там у пола делает. И — дальше едет.

Все.

Все мне стало ясно, братцы. Как днем. Наклонялся? Наклонялся. У моей двери? У моей. Коврика нет? Нет. Арифметика простая, без высшей математики. Жуков и увел. Больше некому.

Я, недолго думая, в домовой чат. Пальцем, как учили. «Уважаемые соседи! Довожу до сведения общественности: гражданин Жуков (5 эт.) замечен камерой у моей двери в момент, предшествующий пропаже коврового изделия. Прошу вернуть по-хорошему, покуда я не обратился к участковому Ниязову». И для весу приписал: «Камера пишет круглосуточно. Все зафиксировано».

Что тут началось, братцы мои.

Чат вскипел, как чайник, который на этой кухне трогать нельзя. Восемьдесят человек, и все грамотные, и у всех мнение. Одни за меня: «Правильно, распустились!». Другие за Жукова: «Побойтесь бога, человек с бородой, разве такой возьмет». Сам Жуков вышел на связь и написал холодно, через точку: «Пал Семенович. Я. Ничего. Не. Брал». Точки эти меня и подкосили. Раз через точку пишет — значит, нервничает. Значит, рыльце в пуху.

К вечеру уж и участковый Ниязов в дверь стучал. Молодой, вежливый, в планшет все записывает. «Покажите, — говорит, — Пал Семенович, вашу запись. Ту самую, где гражданин Жуков наклоняется».

И тут, братцы, у меня в груди что-то дернулось, как рыба на крючке. Потому что запись-то я, признаться, до конца ни разу и не досмотрел. Наклонился Жуков — я и в чат побежал, справедливость учинять. А там, может, дальше что было.

Сели мы с Ниязовым, смотрим. Вот Жуков тормозит. Вот наклоняется. И — поднимает с пола шнурок от своего же самоката, что выпал, зараза, из кармана. Поднял, сунул назад, поехал. И все. Коврика в кадре нет и не было.

— А коврик-то ваш где пропал? — спрашивает Ниязов ласково. — Давайте с утречка того дня посмотрим.

Отмотали к утру.

И вот, братцы мои, гляжу я в этот честный, ни в чем не повинный экран — и вижу самого себя. Раннее утро, я в трусах и в майке, заспанный, выхожу, беру свой коврик под мышку — вспомнил я тут все, как обухом: пыльный был коврик, я его вытрясти понес, на балконе через перила перекинул, да и забыл начисто. Восемь суток он там, на балконе, и провисел. Над двором. У всех на виду.

Ниязов кашлянул в кулак. В планшете что-то дописал.

— Значит, — говорит, — вор установлен. И проживает по вашему адресу.

А в чате уже собрание объявили. Пришлось выходить, каяться. Стоял я перед всем подъездом, восемьдесят человек, и Жуков с бородой в первом ряду, и рыжий кот в дверях — все на меня, старого дурня, глядели. Я и повинился: так, мол, и так, коврик на балконе, камера ни при чем, а при чем один мой, будь он неладен, характер прокурора.

Жуков мне руку подал. Простил.

А камеру я снял. Висит теперь в коробке на антресолях, глазом в потолок. И правильно. Потому как самое опасное для человека, братцы, — это когда ему дадут все видеть. Тут-то он первым делом и разглядит того самого жулика.

Самого себя.