Гараж в конце кооператива

Сторож гаражного кооператива — должность несерьезная только на бумаге. По факту ты ночью один на четыреста железных коробок, в каждой из которых человек может спрятать что угодно. И кого угодно.

Федор Кузьмич, будка у ворот, чайник, радио, овчарка Найда. Кооператив «Заря», под Одинцовом, у самой опушки, где кончается асфальт и начинается лес — темный, еловый, старый. Днем тут гуд: мужики копаются в моторах, пиво, домино, мат стоит хороший, мужской. А к ночи все вымирает. Остаются только фонари через один да моя будка.

Я пью чай с сушками, обязательно с маковыми, другие не признаю. И слушаю приемник — старый, «ВЭФ», ловит две станции и то через раз. Найда лежит у ног, ухо держит на лес.

Все гаражи я знаю. Кто где, у кого «Жигуль», у кого «Урал», у кого банки с огурцами. Все — кроме последнего в дальнем ряду. Бокс двести. Хозяин — молодой, вежливый, спортивный, здоровается всегда первым, называет по имени-отчеству. Приезжает только ночью. Говорит — мотоциклы реставрирует, шумит, мол, днем соседям мешает.

Врет.

Мотоциклами пахнет бензином, маслом, паленой проводкой. А из двухсотого тянуло другим: хлоркой, известью, свежей землей. И тихо, всегда очень тихо играла музыка. Наутилус. Я эту песню на всю жизнь запомнил:

«Скованные одной цепью, связанные одной целью».

Он ставил ее каждую ночь. По кругу. Скованные одной цепью.

Про дела в округе шептались. Пропадали подростки — из соседних поселков, с великами, кто в лес по грибы, кто на речку. Их искали, милиция прочесывала опушку с собаками. Собаки доходили до кооператива — и теряли след. У самых ворот. У железных коробок след и обрывался.

Однажды под утро я обходил ряды. Найда у двухсотого встала как вкопанная. Шерсть дыбом, не лает — скулит, тихо, в землю. А из бокса — тот самый запах, известь и что-то под ней. И полоска света из-под ворот. И музыка, тихо-тихо: «связанные одной целью».

Я постучал. Свет погас. Музыка — нет, забыл выключить, и она играла в темноте, что было хуже всего.

Лязгнул замок. Он вышел, вытирая руки чистой белой тряпкой. Улыбнулся: «Федор Кузьмич, что не спится? Холодно, идите чай пить». А сам загородил проем собой. За его спиной, в щели, я успел увидеть: пол бетонный, свежий, и люк. Квадратный люк в полу. Откуда в гараже подвал? Тут грунтовые воды, никто подвалы не роет.

«Собака у вас нервная, — сказал он ласково, глядя на Найду. — Как бы не покусала кого. Их усыплять надо, таких. Гуманно. Раз — и не мучается».

Он смотрел не на Найду. Он смотрел на меня. Прикидывал.

В будке у меня ружье, старое, но злое. Я про это ружье сказал вслух, между делом: мол, пойду, у меня там ствол не чищен, руки чешутся почистить. Он замолчал. Улыбка осталась, а глаза — нет.

«Спокойной ночи, Федор Кузьмич, — сказал он наконец. — Вы хороший сторож. Внимательный. Это иногда вредно».

Я до утра просидел с ружьем на коленях, Найду держал за ошейник. А он до рассвета что-то возил в двухсотый и из двухсотого — тачку, укрытую брезентом. К лесу и обратно.

Милицию я вызвал. Приехали днем, бокс был пуст: чистый бетон, свежая побелка, ни люка, ни запаха. Хозяин пропал вместе с мотоциклами, которых никто никогда не видел собранными. Опушку копали неделю. Что нашли — не сказали. Кооператив после этого наполовину опустел: мужики забирали свои коробки и уезжали, будто боялись стоять рядом с двухсотым.

А Наутилус я больше слушать не могу. Как заиграет про цепь — так и вижу тот квадратный люк в бетонном полу и белую тряпку в чистых руках.