Фонтан, или Как Фомич красоту наводил

Вернулся Фомич из санатория сам не свой.

Путевку ему дали в профкоме — за пятнадцать лет беспорочной службы на маслозаводе. Печень, говорят, подлечи, Фомич, а то ходишь желтый, людей пугаешь. Ну, поехал. В Кисловодск. Две недели пил воду из железной кружки, ходил в халате по аллеям и, как сам потом рассказывал, «культурно дышал».

А вернулся — и заболел. Только уже не печенью.

Фонтаном.

Там, в санатории, посреди двора стоял фонтан. Мраморный, с рыбами, и вода из него — вверх, струей, метра на два, и сыплется обратно, и на солнце вся горит, будто кто пригоршню мелочи в воздух швырнул. Фомич возле этого фонтана простоял, почитай, все две недели. Печень забыл. Смотрел.

— Понимаешь, Нюр, — говорил он потом жене, и глаза у него делались круглые, детские. — Вода. Она же вниз должна. По закону. А тут — вверх идет. Наперекор. Красота-то в чем? В том, что наперекор.

Нюра слушала вполуха. Она мужа знала двадцать два года и по опыту чуяла: раз глаза круглые — жди расходу. И не ошиблась.

В первую же субботу Фомич поехал в райцентр и привез насос. «Малыш», за двадцать шесть рублей. И шлангу. И еще трубу медную, которую выпросил у сварщика Кольки за поллитра — не за деньги, за уважение.

Копать начал в понедельник.

Копал посреди огорода. Там, где раньше кабачки росли. Нюра вышла, глянула на яму, на мужа, на кабачки, которые он в тачку свалил, — и села на крыльцо. Молча. А молчание бабы, доложу я вам, иной раз пострашнее крику.

— Ты чего задумал-то, ирод?

— Красоту, — сказал Фомич и копнул еще.

К вечеру полдеревни знало, что Фомич на огороде роет. К чему роет — никто толком не понимал, а оттого интерес был особый.

Первым пришел сосед Егор. Постоял, поглядел в яму, крякнул.

— Клад ищешь?

— Фонтан строю.

Егор помолчал. Переварил.

— Это чего — как в парке, чтоб брызгало?

— Чтоб брызгало.

— А зачем?

Вот тут Фомич выпрямился. Отер лоб рукавом. И сказал — не Егору, а будто всей деревне разом, всему белу свету:

— А затем, Егор, что живем мы с тобой — как? Работа, огород, телевизор, спать. Работа, огород, телевизор, спать. А души — на копейку. Ни у тебя, ни у меня. А у души, промежду прочим, тоже свой аппетит имеется. Ей тоже кушать надо.

Егор такого не ждал. Он вообще про душу с утра не думал — думал про сенокос.

— Тьфу на тебя, — сказал он наконец. — Кабачки хоть пожалел бы. Кабачки-то при чем?

Строил Фомич три недели. Насос не тянул, труба текла, шлангу переклеивал дважды. Раза три плюнул, ушел в дом, лег лицом к стене. И раза три вставал обратно — потому как красота, она характер любит. Кто без характера, тому и кабачков за глаза хватит.

И вот в воскресенье собрал народ.

Пришли все. Егор с семейством, сварщик Колька, доярки, ребятишки, даже дед Пантелей приковылял — этот из дому только на похороны выходил, а тут выполз: любопытно.

Фомич встал у ямы. Торжественный. В пиджаке. Оглядел народ.

— Граждане, — сказал. — Щас будет красота.

И включил насос.

Насос загудел. Труба дрогнула. Все затаились.

И из трубы, братцы, пошла вода.

Не вверх. То есть вверх, но — на ладонь. Пшикнула, поднялась чуток — и обвисла. И стала не бить, а плеваться. Толчками. Тьфу, тьфу, тьфу — вот эдак вот.

Тишина.

Кто-то сзади хмыкнул. Потом Егоров мальчонка, Витька, звонко на всю деревню:

— Дядь Фомич, а он у тебя как коза плюется!

И тут все грохнули. Хохотали до слез, до икоты, доярки за бока держались, дед Пантелей кашлял и махал рукой — не могу, мол, помру тут у вас. Нюра стояла красная, глаза в землю.

А Фомич не смеялся. Фомич смотрел на свою плюющуюся струю долго, внимательно. А потом поднял руку. И стало тихо.

— Вот, — сказал он негромко, а слыхать было всем. — Вот вы смеетесь. А она — живая. Она через силу лезет, а все одно — вверх. Как мы все, если разобраться.

И — веришь, нет — больше никто не засмеялся.

Насос назавтра сгорел. Совсем. И тот фонтан не работал больше ни разу — так и стоял посреди огорода сухой, с обвисшей медной трубой, будто удивленный гусь.

А только с того дня Фомича в деревне зауважали.

Приедет к кому родня из города — ведут: пойдем, покажем, у нас Фомич фонтан строил. И стоят возле сухой трубы, и Фомич рассказывает — как оно било, как плевалось, как народ хохотал. Каждый раз струя в рассказе делалась выше. К осени била уже метра на полтора.

А Нюра? Нюра кабачки на другом конце огорода посадила и мужа больше не пилила. Один раз только, вечером, сказала — не зло, а так, задумчиво:

— Дурак ты, Фомич.

— Дурак, — согласился он с готовностью. И добавил, глядя на сухую трубу: — Зато у нас с тобой, Нюр, фонтан есть. А у людей — нету.

И крыть тут, знаете, было нечем.