Экспонат номер тринадцать

Он коллекционировал не картины. Не скульптуры. Не фарфор эпохи Мин. Марк Ренуар — так он представился, хотя имя наверняка было ненастоящим — собирал людей. Не буквально, нет. Хотя...

Я узнала об этом на третьем свидании, когда он привёл меня в свою галерею на Остоженке и показал двенадцать портретов. Двенадцать женщин. Все — бывшие. Все — прекрасные. Все смотрели на меня со стен, и в каждом взгляде я читала одно: беги.

Я не побежала.

Дура.

Но давайте по порядку. Мы познакомились на аукционе Phillips — я работала там консультантом, он покупал этюд Серова за сумму, которую я зарабатываю за три года. Может, за пять. Я стояла у стены и делала вид, что мне всё равно, а он подошёл, посмотрел не на лот, а на меня, и сказал:

— У вас линия шеи как у модильяниевских женщин. Только живая.

Что за бред, подумала я. Какая линия шеи. Но голос у него был такой — низкий, с лёгкой хрипотцой, будто он всю ночь пил виски и читал вслух Бродского. И глаза. Серые, почти прозрачные, как дождевая вода в стеклянной банке. Смотреть в них было неуютно; отвернуться — невозможно.

Первое свидание — ресторан в Патриках. Ничего особенного, если не считать того, что он заказал блюда, которые я люблю, не спрашивая. Откуда узнал? Совпадение. Наверное.

Второе — прогулка по ночной Москве. Он знал каждый переулок, каждый двор. Рассказывал про архитектуру так, будто сам строил эти дома. В какой-то момент мы остановились у фонаря, и он провёл пальцем по моей скуле — одно касание, лёгкое, как кисть по холсту. Внутри у меня что-то перевернулось. Не сердце — скорее, какой-то тумблер щёлкнул, и всё стало другим.

Третье свидание. Галерея.

— Это Ада, — сказал он, указывая на первый портрет. Женщина с рыжими волосами и усталыми глазами. Масло, реализм. — Мы были вместе восемь месяцев. Она танцевала фламенко.

Он переходил от портрета к портрету. Ирен — скрипачка. Лиза — архитектор. Нора — ну, Нору он описал как «сложный случай», и по тому, как дрогнул его голос, я поняла: Нора ушла сама.

Двенадцать портретов. Двенадцать женщин. Каждую он помнил в мельчайших деталях — как пахла, как смеялась, как хмурилась. Каждую он заказывал у одного и того же художника; портреты висели в хронологическом порядке.

Тринадцатый крючок на стене был пуст.

— Это для меня? — спросила я. Голос не дрогнул. Почти.

Он улыбнулся. Не ответил.

Знаете, что самое страшное? Я не разозлилась. Не ушла, хлопнув дверью. Я посмотрела на эту стену, на эти двенадцать пар глаз — живых, невыносимо живых на холстах — и подумала: а портрет будет хороший?

Что-то со мной было не так. Или — что-то с ним.

Следующие недели я провела в его мире. Он водил меня на закрытые показы, в мастерские художников, которые не принимают случайных гостей. Он знал всех. Все знали его. Но когда я спрашивала про него — конкретно, детали, биографию — люди менялись в лице. Одна галеристка, немолодая, с рубиновым кольцом на среднем пальце, отвела меня в сторону и прошептала:

— Он не коллекционер. Он — коллекция. Не перепутай.

Я не поняла. Тогда — не поняла.

Он рисовал меня. Сам, карандашом, по вечерам. Я сидела в кресле у окна, за стёклами тёк московский дождь, а он сидел на полу — в дорогом пиджаке, прямо на паркете — и набрасывал контуры. Не показывал. «Потом», говорил. «Когда закончу.»

А потом — Нора.

Она позвонила мне сама. Номер нашла через инстаграм, что ли; впрочем, неважно. Голос у неё был красивый, низкий, похожий на его.

— Ты ещё не в рамке? — спросила она вместо «здравствуйте».

— В каком смысле?

Пауза. Долгая. Я слышала, как она закуривает.

— Он не отпускает, — сказала Нора. — Портреты — это не память. Это... привязка. Я ушла два года назад, а по ночам всё ещё чувствую, как он рисует. Водит карандашом. Здесь, — она, видимо, коснулась своей скулы. — Ты понимаешь?

Я понимала. Потому что я тоже чувствовала это — лёгкое давление на скулу, на линию шеи, на запястья. По ночам. Когда его не было рядом.

— Уходи, — сказала Нора.

Трубка замолчала.

Я не ушла. Господи, конечно, я не ушла.

В ту ночь он позвал меня в галерею. Поздно, часа в два. Портреты в темноте выглядели иначе — не как живопись, а как окна. Как будто женщины стояли за стеклом и смотрели оттуда, из какого-то другого места. Ада. Ирен. Нора — да, её я узнала по глазам.

— Ты говорила с ней, — сказал Марк. Не спросил. Утвердил.

— Говорила.

— И осталась.

Он подошёл близко. Слишком. Его дыхание пахло чем-то горьким — нет, не алкоголь. Скипидар? Краска? Он коснулся моего подбородка, приподнял — так поправляют наклон головы натурщице.

— Ты будешь лучшей, — прошептал он. — Тринадцать — это завершение.

В груди стало горячо и тесно, как будто кто-то зажёг спичку между рёбрами. Страх? Нет. Или — да; но такой страх, от которого не бегут, а наоборот, шагают ближе. Я положила ладонь ему на грудь. Под рубашкой сердце билось медленно. Слишком медленно.

— А если я не хочу на стену?

— Все хотят. В конце — все.

Он поцеловал меня. Губы холодные, как у человека, который долго стоял на ветру. Но внутри — жар. Странный контраст; я чувствовала одновременно январь и июль.

А потом я увидела.

Отражение в стекле рамы за его спиной. Моё лицо — но не моё. Бледнее. Неподвижнее. Уже на холсте.

Он не закончил портрет. Он едва начал. Но отражение... отражение было готово.

Я оттолкнула его. Отступила. Посмотрела на стену — и Нора на портрете шевельнула губами. Или мне показалось. Или нет.

— Марк. Кто ты?

Он стоял в тени, и лицо его было совершенно спокойным. Даже нежным. Даже любящим — вот что хуже всего.

— Я — тот, кто видит красоту. И сохраняет.

Я вышла. Не побежала — вышла, на каблуках, по мраморному полу, и звук шагов был чудовищно громким в этой тишине. Дверь закрылась за мной мягко, как закрываются двери в дорогих отелях.

На улице шёл дождь. Два часа ночи, пустая Остоженка, и я стою, и трогаю свою скулу, потому что чувствую — карандаш.

Он рисует. Прямо сейчас. Заканчивает.

Прошёл месяц. Я сменила квартиру, номер телефона, работу. Вычистила всё. Но по ночам — это ощущение. Линия вдоль шеи. По скуле. Вниз, к ключице.

Вчера я нашла его галерею. Просто проходила мимо; просто ноги привели. Заглянула в окно.

Тринадцать портретов.

Тринадцатый — я. Красивая. Живая на холсте. Может быть, живее, чем в жизни.

И четырнадцатый крючок — пустой.

Он ищет следующую. Я знаю. И я знаю, что должна предупредить её, как Нора предупредила меня.

Но часть меня — та, что на портрете, — не хочет. Часть меня рада, что я — в коллекции. Что он видит меня каждый день. Что он водит пальцами по раме и вспоминает.

Это больное чувство. Я знаю.

Но попробуйте влюбиться в человека, который считает вас произведением искусства. Попробуйте — а потом осуждайте.