Экспертиза через 140 лет: «тёмное царство» Островского — это не история, это диагноз

Богатый самодур орёт на всех вокруг — просто потому что может. Молодая женщина задыхается в доме свекрови, где каждый вздох взвешивается, оценивается и при необходимости ставится в вину. Красивая бесприданница крутится между несколькими мужчинами, каждый из которых хочет её «приобрести» — да, именно это слово, не я придумал. Добро пожаловать в русскую классику. Или — в ваш рабочий чат, новостную ленту, в любой офис с открытой планировкой. Честно говоря, я не уверен, что между ними такая уж принципиальная разница.

140 лет назад, в июне 1886 года, в своей щелыковской усадьбе скончался Александр Николаевич Островский. По одной из версий — с пером в руках, за переводом «Антония и Клеопатры». Особенной шекспировской иронии в этом нет, хотя так и тянет её придумать. За 63 года жизни он написал без малого пятьдесят пьес, создал Малый театр в том виде, в каком мы его знаем, и населил русскую сцену персонажами такой убийственной узнаваемости, что режиссёры по всему миру до сих пор не могут от них отделаться.

«Гроза». 1859 год. Добролюбов прочитал и немедленно выдал статью «Луч света в тёмном царстве» — заголовок прилип намертво, как репей к шерсти. Катерина Кабанова. Свекровь Кабаниха. Волга. Прыжок. В школе это подаётся как «протест против тирании», «борьба свободного духа со средой» и прочие формулировки, которые звучат убедительно ровно до тех пор, пока не перечитаешь пьесу уже без экзамена — просто так, в тишине, с ногами на диване.

Я перечитал — совсем недавно, без особой цели. И вот что странно: Кабаниха не орёт. Она вообще почти не повышает голоса. Она просто знает, как правильно, и тихо, ежедневно, по капле — давит. Без злого умысла, заметьте. Она искренне уверена в своей правоте. Это принципиально хуже злодейства: злодея хотя бы можно распознать. А человека, который давит тебя с самыми добрыми намерениями, — как объяснишь даже самому себе, что тебе плохо?

Кабаниха — это не персонаж. Это тип.

«Бесприданница» вышла в 1878-м. Критики встретили прохладно: мол, не то, Островский уже не тот. Он был в бешенстве — и правильно. Лариса Огудалова, красивая, образованная, без гроша за душой, существует в пространстве между несколькими мужчинами: богатый пароходный магнат Паратов, которого любит и зря; никчёмный жених Карандышев с непомерными амбициями; стареющий Кнуров, предлагающий «содержание» с таким видом, будто делает одолжение. Все они рассматривают Ларису как приобретение. В разной степени, с разным лоском — но суть одна. В финале Карандышев стреляет, и умирающая Лариса произносит: «Я — вещь». Не метафора. Диагноз.

Прошло почти полтора столетия. Открываем любую светскую хронику — и что там? Женщину обсуждают в категориях стоимости: что «потеряла», уйдя от состоятельного, что «приобрела», выйдя за другого. Языком другим, платформой другой. Но мозгами — поразительно похожими на 1878 год. В груди от этого совпадения что-то неприятно дёргается; примерно как понимаешь, что уже где-то видел этот пейзаж — и вспоминаешь где.

«Лес» — 1871-й. Два бродячих актёра, Несчастливцев и Счастливцев, нищих, голодных, в стоптанных сапогах, бредут через провинцию и разыгрывают перед помещиками роль благородных людей. В финале Несчастливцев взрывается: настоящие актёры — это вы, говорит он, обращаясь к господам помещикам. Вы ежедневно играете добродетельных хозяев, честных людей, заботливых родственников. Мы же — хотя бы знаем, что играем.

Вот это — больно. До сих пор.

Малый театр в Москве не случайно называли «домом Островского»: он там работал десятилетиями, добивался постановок, скандалил с дирекцией, снова добивался. В начале 1886 года его наконец назначили директором московских императорских театров. Первая крупная административная должность за всю жизнь — и через несколько месяцев конец. Может, бюрократия его и доконала. Шучу. Наверное.

Сегодня «Бесприданницу» ставят примерно раз в три года — в каком-нибудь крупном театре обязательно идёт. Каждый режиссёр норовит «переосмыслить»: Паратов появляется в кожаном пальто, Лариса листает телефон, Кнуров ездит на дорогой машине — которую не показывают, но намекают. Работает. Потому что Островский писал не про купцов и не про приданое. Он писал про механику: как деньги превращают людей в товар; и эта механика прекрасно себя чувствует в любом веке — хоть в девятнадцатом, хоть в двадцать первом, хоть в двадцать шестом.

Пятьдесят пьес — это много. Не все одинаково хороши; сам Островский, говорят, относился к некоторым своим текстам без особого трепета. Но «тёмное царство» — термин, прилипший к его миру с добролюбовской подачи — оказалось на редкость живучим. Может, потому что Островский не рисовал монстров. Он рисовал обычных людей, которые давят друг друга с самыми добрыми намерениями и совершенно чистой совестью.

140 лет — приличный срок. Достаточный, чтобы стать классиком, которого «проходят» в школе, пишут о нём сочинения и благополучно забывают до следующего учебного года. Но если вдруг скучно; если вдруг хочется понять, почему некоторые российские сюжеты повторяются с пугающей регулярностью — откройте «Грозу». Или «Бесприданницу». Не для экзамена. Просто так. Для здоровья.

Кабаниха всё ещё среди нас. Считайте это официальным предупреждением.