Двойная скорость, или Как мы со свояком Толстого на двоих обгоняли

Начитанным человеком я, братцы мои, всю жизнь мечтал прослыть. Тихо, без шуму. Другой за весь свой век осилит три книжки — «Муму», инструкцию к бойлеру да программу передач на неделю — и ходит довольный, как объевшийся кот. А я не таковский. Меня свербело.

В школе я книг не читал. Некогда: то голубей гоняли, то на заводе практика, то просто жизнь мимо шла — не ухватишь. А нынче сел как-то у окна, поглядел на серый двор и подумал: помру ведь, а Толстого так и не одолел. И до того мне сделалось муторно — прямо под ребрами заныло.

Тут внук и подвернулся. Ткнул мне в руки телефон.

— Деда, тут книжки. Любые. Тетенька тебе вслух читает, а ты лежи да слушай. Триста сорок в месяц. Неделя даром.

За даром я и взялся.

Первый вечер слушал честно. Лежу, тетенька мне про князя Андрея выводит — обстоятельно, с чувством, каждую запятую выговаривает. Хорошо. Только медленно. К полуночи она еще и до войны не добралась, а я уж задремал. Прикинул: этак я одну книгу месяц жевать буду. А их вон — тыщи. Жизни не хватит.

И тут внук, уходя, обронил драгоценное:

— А ты скорость поставь. Вот кнопочка. Хочешь — полторы, хочешь — две.

Две.

Вот с этого все и пошло наперекосяк.

На двойной скорости тетенька заговорила бойко, деловито — будто на вокзале поезда объявляет. Я аж подобрался. За ночь — пол-«Войны». За три дня — всю. Голова гудит, в ушах карусель, а на душе праздник. Начитанный!

Дальше — пошло-поехало. «Анна Каренина». «Преступление». «Отцы и дети» — за один заход, пока в поликлинике очередь к буквам стоял. К субботе я этих книг проглотил штук, пожалуй, двенадцать. А может, и пятнадцать — кто ж их считал.

И расперло меня. Хожу гордый. На людей гляжу сверху, с высоты прочитанного.

А в субботу зашел Эдуард Семеныч. Свояк. Человек с претензией: очки в тонкой оправе, бородка клинышком, выписывает толстый журнал и за столом любит ввернуть что-нибудь этакое — чтоб все замолчали и почувствовали свою необразованность. Я его, прямо скажу, недолюбливал. За бородку.

Сели. Я возьми да и закинь — небрежно, будто невзначай:

— Перечитываю вот на днях Толстого. «Войну и мир». Глыба, конечно. Особенно это место, где Анна Каренина под поезд-то кинулась. До слез пробрало.

Эдуард поглядел на меня поверх очков — долго, с жалостью.

— Какая Анна Каренина? В «Войне и мире»?

— Она самая, — говорю твердо. Отступать мне некуда — за спиной двенадцать книг.

— Да нет там никакого поезда, — это он уже снисходительно, бородкой шевелит. — Поезд — это в «Анне Карениной». Отдельная книга. А в «Войне и мире» француз идет, Наташа, дуб опять же…

— Какой еще дуб? — насторожился я. Дуба я не помнил. У меня на двойной скорости дуб, видать, проскочил.

— Как это какой?! — Эдуард привстал даже. — Знаменитый дуб! Князь Андрей едет мимо, а дуб стоит голый, а на обратном пути — весь в листве! Символ, понимаешь, возрождения души!

— На чем он там едет-то, — буркнул я, — на лошади, что ли?

— На коляске!

— А вот и нет. На коне. Я слушал.

— Читал бы глазами — знал бы, что на коляске!

Сцепились. Он мне — про коляску, я ему — про коня. Он мне — дуб, я ему — поезд. На столе все остыло. Клавдия из кухни выглянула, покачала головой да ушла — она к нашим культурным спорам привыкла.

И вот в самом пылу Эдуард возьми и брякни:

— Да я эту «Войну» всю насквозь знаю! Как там… в самом начале… этот… который объясняется… на французском салоне… у этой… как ее…

И запнулся. Крепко так запнулся. Бородка задергалась вхолостую.

Я прищурился.

— А ты сам-то, Семеныч, книгу в руках держал? Или тоже… слушал?

Он покраснел. До самой бородки.

— Слушал, — говорит тихо. — На полуторной. Времени нет сидеть.

— А я на двойной, — говорю.

Помолчали. Поглядели друг на друга — два начитанных человека. Два, стало быть, брехуна.

И такой меня смех разобрал — до кашля. И его следом. Сидим, трясемся оба, стол ходуном.

— Слышь, Семеныч, — говорю, отдышавшись. — А давай поставим единицу. Скорость. И послушаем по-людски. С самого начала. Про дуб твой.

— Давай, — говорит. — Только чур, про поезд — это уж потом. Отдельной книгой.

Вот с тех пор по вторникам и слушаем. На единице. Медленно. Как люди.

А начитанными так пока и не сделались. Зато честными.