Дух Пафнутия, или Как я на одном сеансе в медиумы вышел

Я, надо вам заметить, в загробную жизнь не верую. То есть в саму жизнь — извольте, а вот в то, что покойники по гостиным шастают да блюдечки катают, — увольте.

И вот на этой самой моей трезвости меня и подловили.

Случилось это у Зинаиды Павловны, в квартире на третьем этаже, куда я забрел в четверг единственно ради варенья из крыжовника, — а варенье у нее, надо отдать должное, такое, что за него и с чертями за одним столом посидишь. Прихожу. А в гостиной — полумрак, лампу привернули до синевы, портьеры задернуты, и семь человек сидят вокруг круглого столика, будто заговорщики, положив на него ладошки веером.

— Тс-с, — шипит мне Зинаида Павловна. — Садитесь. Мы Пафнутия ждем.

Какого, думаю, Пафнутия. Родственник, что ли, запаздывает.

Оказалось — дух. Некий монах Пафнутий, помер, извиняюсь, при царе Горохе, а нынче повадился к ним на огонек по четвергам и через блюдечко изрекает. Блюдечко фарфоровое, с золотым ободком, на большом листе, а по кругу — буквы. Толкнет, значит, невидимая сила блюдце, оно и поползет от буквы к букве. Складывай да записывай.

Рядом со мной пыхтел толстенький господин — Аполлон Аполлонович, страховой агент, а в свободное время, как выяснилось, страстный охотник за потусторонним. Дышал он на меня луком и восторгом.

— Вы почувствуете, — шептал он. — Оно холодком идет. По спине.

По спине у меня шел не холодок, а честное желание съесть варенья и уйти. Но пальцы положить пришлось — все положили, отказаться неловко.

Сидим. Молчим. Блюдце лежит, как дохлое.

И тут во мне взыграл, братцы мои, бес. Не потусторонний — самый обыкновенный, тот, что заставляет человека дернуть кошку за хвост исключительно ради науки. «А ну-ка, — думаю, — подтолкну я его мизинчиком да погляжу, как эти сомнамбулы возрадуются». И тихонько, самую малость, повез блюдце к букве «П».

Что тут началось!

— Идет! — ахнула барышня напротив. — Пришел! П!

Я, вошедши во вкус, повел дальше. «А». «Ф». Сложилось «Пафнутий». Гостиная застонала от счастья. Зинаида Павловна прижала платочек к глазам.

Ну, думаю, раз уж я нынче Пафнутий, надо соответствовать. И повел блюдце строить фразу — да с умыслом, с ехидцей: «ВЕР-НИ-ТЕ ДОЛГ».

Столик замер. Аполлон Аполлонович побледнел до цвета своей же манишки.

— Какой долг? — пролепетал он. — Кому?

А я почем знаю кому. Веду наугад: «А-П-О-Л-Л-О-Н-У».

И вот тут, братцы мои, произошло непредвиденное. Толстенький страховщик вдруг вскочил, опрокинув стул, и завопил на всю квартиру:

— Знал! Знал, что Терентьев мне сорок рублей должен и в могилу с ними лег! Пафнутий, голубчик, а адресок? Наследников адресок дай!

Вся гостиная навалилась на столик. Семь пар глаз впились в блюдце, семь ртов дышали, и от меня требовали — адрес. Живого покойникова наследника. С улицей и номером дома.

Я похолодел уже без всякого Аполлона Аполлоновича. Отступать нельзя: сознаешься — побьют, чего доброго, за поругание святыни. И повел я блюдце наобум, лишь бы куда: «С-А-Д-О-В-А-Я, Д-В-А». Первое, что в голову влезло.

Записали. Аполлон Аполлонович спрятал бумажку на груди, как ассигнацию, и прослезился.

— Полгода, — говорит, — полгода я этого ждал. А вы, — обернулся ко мне, — вы, батенька, необыкновенный проводник! Через вас как по проводу идет!

Тут бы мне и встать, и раскланяться, и к варенью. Не тут-то было.

Зинаида Павловна взяла меня за рукав цепко, как таможенник контрабанду.

— Голубчик. Милый. Вы теперь наш. У нас медиум был, да съехал на Пески, и духи, представьте, замолчали. А при вас — заговорили! Каждый четверг. Три рубля за вечер, чай, варенье, и извозчика оплачу.

Три рубля. За то, чтоб толкать блюдечко мизинцем. Иной честный человек за такие деньги неделю в конторе спину гнет.

Я хотел отказаться. Честное слово, хотел. Открыл рот сказать: «Помилуйте, шарлатанство же!» — а сказал:

— По четвергам мне удобнее.

Так и повелось. Хожу. Толкаю. Пафнутий через меня изрекает все бойчее: то про клады сообщит, то про женихов, то соседке снизу присоветует не судиться с домовладельцем, а мириться (это я от себя, соседка склочная).

Одно меня гложет.

На прошлой неделе Аполлон Аполлонович вернулся с Садовой, два, сияющий, и грохнул на стол сорок рублей.

— Нашел! — кричит. — Живет там племянник Терентьева! И долг признал! Пафнутий не соврал!

Все смотрят на меня с обожанием. А я сижу и думаю одну-единственную думу, от которой мне и вправду холодок по спине идет.

Буквы-то я толкал. А адрес — кто подсказал?