Чаевые, или Как я перед свояком в меценаты вышел

Вот говорят: чаевые — это, гражданин, культура и полное твое уважение к человеку труда. Положил рублик сверх счета — и ты уж вроде как барин, широкая душа, и официантка тебе вслед кланяется. Врут, братцы мои. Я через эти самые чаевые за один вечер две репутации схоронил — щедрую да бережливую, — и обе, между прочим, свои собственные. А началось все, как водится, со свояка.

Свояк у меня — Аркадий Петрович. Человек положительный. Заведует на базе фруктами, носит перстень и на всех глядит так, будто ты ему рубль должен и запамятовал. Мы с ним, прямо скажу, друг друга не жалуем. Но родня. А родню, братцы, не выбирают — ее тебе выдают, как номерок в гардеробе.

И вот заходим мы после одного семейного дела в кафе. Называется — «Теплая булка». Уютно. Салфеточки стоят веером, музыка тихая, и лампочки желтенькие, вполнакала, чтоб, значит, культурно.

Сели.

Взяли мы солянку, вареников с вишней, ему — рыбу, мне — котлету по-домашнему, чаю. Официантка ходит вокруг, ласковая, зовут Оксана — я на бейджике прочитал, я приметливый. Все поднесла, все убрала, чашку недопитую и ту заметила. Работница, одним словом. Уважаю.

Приносит счет. Тысяча восемьсот сорок рублей.

Аркадий Петрович кошелек из кармана — я его за руку. Нет, говорю. Сегодня я угощаю. И сказал это так, знаете, барственно, чтоб он понял: и мы не лаптем щи. Он поморщился, перстнем блеснул, но смолчал.

Платить — картой. Приложил телефон, дзынь, готово. И тут вижу на столе наклеечку. Кружочек такой пестрый, а под ним написано: «Понравилось? Оставьте чаевые официанту». И как бы намекает.

Вот тут, братцы, во мне тщеславие и зашевелилось. Мелкое, как моль, а грызет.

Думаю: сейчас я при свояке одним пальцем такую широту покажу — он свой перстень проглотит. Навел телефон на кружочек. Открылось. Кнопочки: десять процентов, пятнадцать, двадцать. Или, значит, свой вариант впиши.

Я — гордый. Мне ихние проценты ни к чему. Я, говорю про себя, сам знаю, сколько трудовому человеку положить. Тычу «свой вариант». Хотел двести. Красиво же — две сотенки сверх, от чистого сердца.

А очки-то я дома забыл.

Тыкаю, стало быть, в цифирки на ощупь, экран мелкий, палец толстый. Двойку поставил. Ноль. Еще ноль. И, видать, замешкался пальцем — прижал лишнего. Смотрю прищурясь — вроде «двести». Жму «отправить». Жму широко, от плеча.

Оксана глянула в свой аппаратик — и вспыхнула вся. Личико розовое.

— Ой, — говорит, — спасибо вам огро-о-мное! Первый раз такое! — И кому-то в сторону кухни машет: — Люда! Люда, гляди!

Я насторожился. От двухсот рублей так не машут. От двухсот рублей говорят «спасибо» ровно, как в аптеке. Достаю телефон, отставляю на всю руку, читаю по складам.

Две тысячи. Ноль-ноль.

В груди у меня что-то екнуло и вниз поехало, будто лифт с оборванным тросом.

Две тысячи, братцы. На счет в тысячу восемьсот. Я, выходит, официантке не чаевые дал, а вроде как приданое.

И вот сижу я, и внутри у меня буря. С одной стороны — ошибка, надо назад просить, деньги-то не лишние, у меня плащ третий год не куплен. А с другой — свояк. Аркадий Петрович. Сидит, перстнем поблескивает и на меня смотрит уже иначе. С уважением смотрит. Впервые за девять лет.

И как я ему теперь скажу: ошибся, мол, верните? Это ж позор на весь фруктовый склад. Это ж он всей родне разнесет: широкая душа, а сам за двумя тыщами к девчонке в фартук полез.

Нет. Не бывать.

И я — улыбочку. Небрежно так рукой махнул.

— Пустое, — говорю. — Человек старался. Я труд уважаю.

Оксана мне чуть не в пояс. Аркадий Петрович крякнул завистливо. А я иду к выходу гоголем, спину держу, а внутри все воет — плащ, ах ты плащ мой несбывшийся.

Пришел домой. И тут вторая беда, потому как беда, братцы, в одиночку не ходит — она парой ходит, под ручку.

На телефон жене — банк ей все дублирует, порядок такой в семье — приходит писулька: «Оплата. Чаевые. 2000 руб.».

Жена, Клавдия Николавна, читает и белеет.

— Николай. Это что за две тысячи?

А я уж и щедрый на весь свет, и жадный на одну жену — не увязать. И ляпнул сдуру:

— Двести. Банк напутал в эсэмэске. Он вечно нолик лишний лепит, аппарат бестолковый.

— А-а, — говорит. — Ну если банк.

И поверила. И я неделю ходил праведником. Перед свояком — Ротшильд, перед женой — экономный муж, при котором и копейка на учете. Двоился я, братцы, как в кривом зеркале.

А через неделю — день рождения тещи. Стол, родня, салаты в тазах.

И встает Аркадий Петрович. С перстнем. И, чтоб меня уесть — а может, и от души, кто его разберет, — объявляет на весь стол:

— А наш-то Николай — во человек! Широкая, я вам скажу, натура! Две тыщи официанточке на чай отвалил, при мне, я свидетель! Учитесь!

Тишина.

Вилки повисли. Клавдия Николавна медленно, ме-е-дленно повернула ко мне голову. И в глазах у ней я прочитал сразу все: и плащ, и банк-который-напутал, и двести моих несчастных, обернувшихся тыщами.

Тут-то обе мои репутации разом и легли. Щедрая — потому что жадничал перед женой. Бережливая — потому что мотал перед свояком. И солгал, выходит, обеим.

Вот и вся культура, братцы. Хотел одному хорошему человеку спасибо сказать — а сказал его так, что самому три дня на диване спать пришлось. Две тыщи. С копейками. И, между нами, официантка-то их честно заслужила. Одна она во всей этой истории при своем и осталась.