Базар, или Как я на благотворительности сама у себя весь лоток раскупила

Благотворительной дамой я слыла давно и, признаться, званием этим дорожила больше, чем бабушкиными серьгами. Другая подаст нищему пятак, отвернется — и ходит потом неделю с таким лицом, будто в одиночку выкупила из беды весь род людской. А я не такова. Мне мало было сунуть монету. Мне надо было благотворить с размахом — с комитетом, с подписным листом, с фамилией в губернской газете, где я шла, случалось, сразу после вице-губернаторши, через одну только запятую.

И вот под Пасху затеяли базар.

В пользу приюта для девочек — заведения тихого, которого никто из нас в глаза не видывал, но которое все мы любили горячо и, главное, на расстоянии. Дамский комитет собрался у попечительницы, Софьи Ардальоновны, пили чай (не упоминаю про чай, про чай нельзя — у нас, впрочем, и говорить-то больше не о чем), и там же раздали столы.

Мне достался кустарный.

Это такой стол, где продают вещи, которые в доме завести можно только из любви к ближнему. Игольницы в виде грибов. Вязаные салфеточки под то, чего ни у кого нет. Кисеты — для курильщика, которого никто из покупательниц в глаза не держал и держать не собирался. Абажурчики из гаруса, под которыми ни одна лампа не согласилась бы гореть по доброй воле. Все это нашили за зиму кустарки при приюте, и все это, по замыслу, должно было обратиться в деньги, а деньги — в кашу и ситчик для сироток.

Лидии Карловне достался цветочный.

Этого я ей простить не могла. Потому что цветочный стол — он что? Он сам себя продает. Подошел господин, купил барышне фиалку в петлицу — и пожалуйста, рубль как не было. А у меня грибы. С грибами надо работать.

На открытии Софья Ардальоновна сказала речь. Коротенькую, но со слезой. Про то, что каждый проданный пустячок — это, в сущности, теплый платок на детские плечи. И прибавила, что в конце вечера столы сочтут, и чей соберет больше — той и честь, и фамилия первой в отчете, крупным шрифтом.

Вот тут-то во мне что-то и дернулось. Как рыба на крючке.

Первый час торговля шла бойко. Подходили, вертели грибы в руках, спрашивали цену, удивлялись цене, клали гриб обратно и отходили к Лидии Карловне нюхать фиалки. К девяти у меня в кружке лежало четыре рубля с гривенником, а у нее — я подглядела, не стыжусь — одиннадцать с полтиной. Одиннадцать! За какие-то веники.

Девочка, что мне помогала — приютская, Глаша, тихая, с косицей, — смотрела на меня снизу вверх и ждала распоряжений. А я стояла и считала. Минут пять считала. Или десять. Кто их считал.

И тут мне явилась мысль. Ясная, как стеклышко.

Если некому покупать мои грибы — куплю я их сама. Деньги-то все равно пойдут сироткам, а не в чужой карман; значит, грех тут не ночевал. Зато стол мой соберет сколько надо, и фамилия будет первой, крупным шрифтом. Логика была до того стройная, что я сама себе залюбовалась.

— Глаша, — говорю, — заверни мне вот этот гриб. И этот. И салфеточку.

Глаша завернула. Я заплатила. Себе же, в свою же кружку — но заплатила честно, рубль двадцать.

Потом еще абажур. Потом кисет (для несуществующего курильщика, но ведь на благо). Потом три игольницы разом, оптом, чтоб не мелочиться. Кружка тяжелела. Сердце пело. Я уже видела газету, и запятую, и себя после нее — крупно.

К одиннадцати стол мой был почти пуст, а в кружке звенело двадцать шесть рублей сорок копеек. Рекорд вечера. Триумф милосердия.

Подошла считать Софья Ардальоновна, всплеснула руками:

— Голубушка! Да как же вы все распродали? У Лидии Карловны и половины нет!

Я скромно потупилась. Как и полагается человеку, у которого внутри играет оркестр.

— А кто ж у вас покупал-то, такую прорву? — спрашивает.

И Глаша, дитя неиспорченное, не умеющее лгать, звонко так, на всю залу:

— А они сами у себя, барыня. Все до единого грибочка сами и выкупили.

Зала хихикнула. Лидия Карловна за своими фиалками сделала такое лицо, будто ей подарили именно то, о чем она молилась всю зиму.

Домой я ехала на извозчике с корзиной собственных грибов на коленях. Двадцать шесть рублей сорок копеек я отдала приюту — и, по совести, это были лучшие мои двадцать шесть рублей: сироткам они достались до копеечки. Так что благотворительница из меня вышла все-таки настоящая. Самая, может, честная на том базаре.

Только вот игольницы.

Они и теперь живут у меня на комоде. Шесть штук. Грибы. Я в них ни разу иголки не воткнула — рука не поднимается. Стоят себе, пыльные, и смотрят на меня, как маленький вязаный памятник тому, что тщеславие женщине обходится ровно по рублю двадцать за гриб. А платок детский, поди, и правда вышел теплый. Хоть это утешает.