Баллы, или Как я на дармовщине миллионером побыл

Есть люди, которые копят деньги. А я, братцы мои, по недомыслию своему копил баллы.

Разница вроде пустячная. За деньги дают хлеб, а за баллы — гордое ощущение, будто ты магазин перехитрил. Я это ощущение три года холил и растил.

Завелось оно так. Купил я в «Пятерочке-у-дома» кефир, а девочка на кассе и говорит: карту заведите, баллы капать будут. Я карту завел. То есть не карту даже — приложение в телефон, синенькое, с тележкой. И стало, братцы, капать.

Купишь колбасы — тюк, три балла. Возьмешь пельменей — тюк, еще семь. Я и радуюсь. Другой человек колбасу ест и не думает ни о чем, дурак дураком. А я ем и знаю: сверх колбасы мне еще и капнуло. Как проценты с капитала. Как рантье какой.

И вот копил я, копил — три года. В магазин ходил не за продуктом, а за баллом; продукт так, для отвода глаз. Супруге ничего не говорил. Пусть, думаю, будет мой тихий капиталец. Мужчина без заначки — что за мужчина.

А в прошлый вторник заглянул я в приложение — и сел.

Четыре тысячи семьсот тридцать два.

Сел я, братцы, на табурет и сижу. Четыре тысячи семьсот тридцать два рубля. Само наросло. Из ничего, из воздуха, из одной моей хозяйственной хитрости. Я эту цифру раз десять пальцем потрогал — не сотрется ли. Не стерлась.

И тут в приложении красным вылезло: «Внимание! 4732 балла сгорят через 3 дня». Сгорят! Мои! Что я три года, можно сказать, зубами от себя отрывал!

Вот тут я и развернулся.

Первым делом — к соседу Гарику. Так, мол, и так, Гарий Ашотыч, у меня, говорю, без малого пять тысяч на счету образовалось, надо употребить с умом, покуда не пропали. Гарик присвистнул, глянул уважительно и говорит: гуляй, дед, раз капитал жжет карман.

И я загулял.

Пошел в тот магазин, как барин. Взял тележку — не корзинку, братцы, тележку! — и покатил. Кладу балык. Кладу сыр, который под стеклом лежит и на который я тридцать лет только смотрел, как в музее. Кладу креветки в ледышках. Кладу коробку конфет с бантом — супруге, для внезапности. Кладу ананас. Ананас-то мне и вовсе ни к чему, но когда ты при капитале — как не положить ананас.

Тележка полная. Народ на меня оглядывается. А я иду и думаю: вот оно, вот как гуляет человек, который систему обыграл. Трех лет не пожалел, зато нынче — король.

Подкатываю к кассе. Кассирша, девочка, все пробила. Тележка выходит — три тысячи восемьсот сорок.

— С вас, — говорит, — три тысячи восемьсот сорок.

— Э, нет, милая, — говорю я и телефон достаю, с синеньким. — Я баллами. У меня их четыре тыщи семьсот. Списывайте все под метелку, я еще вам должен останусь, сдачу мне дадите.

Девочка глянула в экран и лицом сделалась виноватая.

— Баллами, — говорит, — можно оплатить не больше тридцати процентов чека.

Тишина.

— Это как? — спрашиваю.

— А так. С этого чека спишется... сейчас... тридцать восемь рублей.

Я стою. За спиной очередь дышит. Ананас на ленте лежит и, мне кажется, надо мной смеется.

— Погоди, — говорю, — а остальные-то мои четыре тыщи?

— Остальные, — говорит она ласково, как больному, — на следующую покупку. Тоже по тридцать процентов.

Вот тут, братцы, до меня и дошло. Чтобы вытащить свои же четыре тыщи семьсот, мне надо в этом магазине оставить тысяч пятнадцать живыми деньгами. То есть, чтоб получить дармовое, я должен сперва отдать не дармовое, да втрое.

Оно, оказывается, и не капитал вовсе был. Оно была удочка. А капиталом-то на удочке — я. Три года на крючке провисел и радовался, дурак, что червяка бесплатно дают.

Стою. Позади тетка ворчит: дедушка, вы платите или медитируете. А я не медитирую. Я прощаюсь. С миллионером, которым три года себя воображал.

— Знаете что, — говорю кассирше, и голос у меня уж не барский, — креветки уберите. И балык. И ананас этот, будь он неладен. Оставьте кефир. Один. За тридцать восемь рублей, что ли, ваших списывайте.

Списала она тридцать восемь. Вышел я на улицу с одним кефиром и с приложением, где красным горело, что осталось у меня баллов четыре тыщи шестьсот девяносто четыре и что сгорят они, как обещано, послезавтра.

Пусть горят, братцы. Пусть.

Дома супруга спросила, чего я такой смурной да с одним кефиром. Я сказал — устал. Про капитал не сказал ни слова. Мужчина без заначки — что за мужчина; а мужчина, который свою заначку три года у магазина в кармане продержал, — тот и вовсе молчать должен. До гроба.

Одно утешение. Гарику я сказал, что употребил весь капитал с большим размахом. Балык, говорю, креветки, ананас. Гулял так гулял.

Пусть хоть он думает, что я его перехитрил.