Артист, или Как мои голуби меня же и выдали

Есть люди, братцы мои, которые голубей держат тихо. Сидят у него птицы на чердаке, воркуют себе — а сам он про это молчок. Скромный человек. А я не таковский. Ежели у меня на крыше голубь сидит, то это уже не голубь, а, можно сказать, знамя. И под этим знаменем я в прошлое лето весь двор на дыбы поднял, одну старуху во враги произвел — а под конец сам, при всем честном народе, у ней же под окошком и очутился. С непокрытой, как говорится, головой.

Голубей я завел не абы как. Другой возьмет пару сизарей с рынка, насыплет пшена — и доволен, дурак. А я подошел по науке. Выписал породу. Турманы. И был среди них один — белый, с рыжим крапом по крылу, звать Артист. Отдал я за него восемь рублей. Восемь! Жена как узнала, три дня со мной официально не разговаривала, а неофициально — очень даже.

Но голубь того стоил.

Вы бы видели, как он в небо шел. Взмоет — и через голову, через голову, кувырком, будто монету кто в синеву подкинул. Весь двор рты разевал. И я, признаться, разевал вместе со всеми, хоть и хозяин. Стою на крыше, руку козырьком, и внутри у меня, братцы, что-то поет. Тихонько так. По-хозяйски.

А внизу, под самой моей голубятней, жила старуха. Пелагея Никитишна. Женщина, скажу я вам, характера сушеного — как вобла, которую забыли под лавкой.

И вот эта самая Пелагея взялась мне жизнь портить. Началось с малого. Развесит белье во дворе — простыни, наволочки, кальсоны свои богатырские, — а мои артисты, натурально, ей это белье сверху и... ну, отметят. По-птичьи. Дело житейское. Голубь же не понимает про кальсоны, у него голова другим занята.

А она понимает. И пошла писать.

Писала она управдому Куприянову бумаги. Одну, другую, пятую. «Ввиду антисанитарии и нарушения покоя граждан в пять часов утра посредством воркотни...» Слог, между прочим, у старухи был твердый. Куприянов эти бумаги читал вслух, для порядку, и всякий раз на слове «воркотня» у него дергалась щека.

Вызвали меня на собрание жильцов. В красный уголок.

Ну, думаю. Ладно. Будем биться.

Я к этому собранию готовился, как к докладу. Надел пиджак, тот, что на выход. Записал на бумажке умные слова: «эстетика», «пернатый друг человека», «культурный досуг трудящегося». И вышел, братцы мои, как трибун.

— Товарищи! — говорю. — Что есть голубь? Голубь есть птица мира и красоты. Гражданка Пелагея видит в моей птице антисанитарию. А я в ней вижу — полет! Отнять у человека голубя — это, товарищи, все равно что отнять у него... — тут я запнулся, потому что на бумажке дальше было неразборчиво, — ...ну, много чего отнять.

Двор загудел одобрительно. Слесарь Гущин даже похлопал. Куприянов сидел и думал думу.

А Пелагея встала. Маленькая, сухонькая, платочек в кулаке.

— Красота, — говорит. — Ишь, красота. А что он этой красотой хвастается пуще всех — это как? Гордый больно. У самого голубь чужого пшена клюет, а он тут в трибуны лезет.

— Чужого?! — вскинулся я. — Да мои голуби ко мне идут по любви! По привязанности! Меня за версту знают! Это, гражданка, воспитание!

— По любви, — усмехнулась старуха. И так это нехорошо усмехнулась, знаете. Со знанием.

В общем, порешили так: голубятню оставить, но за белье чтоб я отвечал. И чтоб до шести утра — тишина. Победа, стало быть. За мной.

Вышел я на крыльцо гоголем. Народ еще во дворе толпится, обсуждает. И тут я, для полного, так сказать, торжества, свистнул. Как всегда свищу своим. Мол, глядите, граждане, как птица к хозяину идет. По любви.

Свистнул.

И весь мой турманный полк снялся с крыши. Красиво снялся — тучей. Двор ахнул, задрал головы. И я задрал. Стою, сияю. Ну, думаю, сейчас они сядут ко мне на плечо, на руку, на голову даже — и все. И конец Пелагее.

А они, братцы мои, сделали круг — и всей стаей опустились. На подоконник. К Пелагее Никитишне. И Артист мой белый — первый. Сел, крыло сложил, воркует, как родной.

Старуха, не глядя на меня, достала из передника горсть. И насыпала.

— Третий год, — говорит тихо, — я их с руки кормлю. По утрам. Пока ты, орел, спишь да речи сочиняешь.

Вот тут я, братцы, и понял, отчего они у нее над бельем кружат. Не назло. А из благодарности. За крошки.

Стою посреди двора. Пиджак на выход. В кармане бумажка с «эстетикой». А голуби мои — все восемь рублей плюс порода — сидят у чужого окна и в мою сторону даже не косятся.

Восемь рублей любви, братцы. И вся она, оказалось, на серебряную полтину пшена куплена. Не мной.

Теперь белье ее я сам во дворе стерегу. И пшено, между прочим, ей ношу. Свои голуби, а хожу к соседке на поклон. Такая, знаете, эстетика.