Вишнёвый сад: После занавеса — Монолог Фирса и утро нового века

Фирс лежал неподвижно на старом диване. За окнами стучали топоры — вишнёвый сад рубили. Он слышал этот звук сквозь полузабытьё, как слышат дальний колокол или шум реки, к которому привыкли за целую жизнь.

«Забыли... — прошептал старик, и губы его дрогнули в чём-то похожем на улыбку. — Вот и хорошо, что забыли. Старое всегда забывают. Так и надо, батюшка, так и надо...»

Он попробовал пошевелить ногами, но они не слушались. Холодно. Печь давно остыла, и дом словно умирал вместе с ним — по-стариковски тихо, без жалоб.

Вспомнилась молодость. Как возили вишню в Москву, в Харьков, в Киев — возами, подводами. Деньги текли рекой. Барышня Любовь Андреевна — тогда ещё девочка с косичками — бегала между деревьями, и белые лепестки падали ей на плечи, как снег. Как свадебная фата...

— Барыня... — позвал Фирс, но голос его был слабее шороха мыши в углу. — Барыня, вы бы шубку надели...

Никто не ответил. Дом был пуст.

***

Прошло несколько часов. Или несколько дней — Фирс уже не понимал. Топоры всё стучали, потом замолкли. Потом опять застучали.

Однажды утром — или вечером? — в окно заглянуло солнце. Фирс открыл глаза и увидел золотой луч, в котором танцевала пыль. Как тогда, семьдесят лет назад, когда он впервые вошёл в этот дом — босоногий мальчишка из деревни, определённый в лакеи.

Старый барин — отец Леонида Андреевича — был строг, но справедлив. Бил редко. Учил грамоте, хотя это было не принято. «Ты, Фирс, — говаривал он, — должен понимать, что читаешь, когда подаёшь мне газету».

Фирс так и не научился читать как следует. Но газеты подавал исправно — шестьдесят три года подавал.

— Волю объявили... — прошептал он, и голос его окреп, словно он говорил с кем-то. — Я не согласился на волю, остался при господах... Думал тогда: вот радость-то. А какая радость? Всё врозь пошло, всё развалилось...

Он помнил тот день. Мужики выходили за ворота — растерянные, счастливые, испуганные. Уходили в неизвестность. А он остался. Остался при своих господах, при своём доме, при своём вишнёвом саде.

И что же?

Господа разорились. Дом продали. Сад рубят.

— Может, зря остался? — спросил Фирс темноту. — Может, надо было уйти тогда, с другими?

Но темнота не ответила. Только топоры стучали — теперь уже глухо, далеко, как стучит сердце человека, который засыпает навсегда.

***

На третий день — это был точно третий день, потому что Фирс считал закаты — дверь отворилась.

Вошёл мужик. Здоровый, краснолицый, в новом полушубке. Лопахин?

Нет, не Лопахин. Какой-то другой. Из подрядчиков, что рубили сад.

— Эй! — крикнул мужик в темноту дома. — Тут живой кто есть?

Фирс хотел ответить, но не смог. Только рука его дёрнулась на диване.

Мужик подошёл ближе. Нагнулся. Увидел Фирса.

— Батюшки-светы! — выдохнул он. — Дед, ты чего тут? Замёрз совсем. Эй, Михайло! Поди сюда! Тут человек!

Прибежали ещё люди. Фирса подняли, понесли куда-то. Он видел небо — серое, зимнее, — и ветки, голые ветки там, где раньше был вишнёвый сад.

— Куда несёте? — спросил он еле слышно.

— В контору, дед. Там печка топится. Отогреешься.

— Не надо в контору. Отнесите в сад.

— Какой сад, дед? Нету сада. Вырубили.

Фирс закрыл глаза.

***

Он пришёл в себя у печки. Рядом сидела баба — молодая, румяная, в платке.

— Очнулся, дедушка? — обрадовалась она. — На-ко, щец похлебай. Сама варила.

Щи были жидкие, почти пустые, но горячие. Фирс выпил несколько ложек и почувствовал, как тепло разливается по телу.

— Ты чья будешь? — спросил он.

— Лопахина Ермолая Алексеича. Кухарка я ихняя.

— Лопахина... — повторил Фирс. — Это который сад купил?

— Он самый. Добрый барин. Велел тебя не бросать, выходить.

Фирс усмехнулся. Барин. Ермолай, которого он помнил мальчишкой-оборвышем с разбитым носом, — барин.

— А где... где господа мои? — спросил он. — Любовь Андреевна, Леонид Андреич?

— Уехали, дедушка. В Париж уехали, сказывают.

— В Париж... — Фирс покачал головой. — А Варя? А Аня?

— И они уехали. Все уехали.

— А меня забыли.

Баба смутилась.

— Выходит, что так, дедушка. Но ты не горюй. Ермолай Алексеич сказали — будешь при нём жить. Комнату дадут, еду, всё как положено.

Фирс долго молчал. За окном темнело. Вдалеке, там, где был сад, горели костры — жгли ветки, сучья, всё, что осталось от вишнёвых деревьев.

— Не надо мне комнаты, — сказал он наконец. — Отведи меня в сад.

— Да нету ж сада, дедушка!

— Отведи.

***

Она отвела его — поддерживая под руку, как ребёнка. Фирс шёл медленно, ноги почти не слушались, но он шёл.

Там, где был вишнёвый сад, теперь было поле. Пни, изрытая земля, кучи веток. Рабочие ушли, костры догорали. Пахло дымом и свежей древесиной.

Фирс остановился посреди этого пустого, мёртвого пространства. Он помнил — вот здесь стояла старая вишня, под которой любила сидеть покойная барыня. А здесь — молодое дерево, посаженное в год рождения Ани. А здесь...

— Дедушка, пойдём, — попросила баба. — Холодно.

Фирс не ответил. Он смотрел на пень, оставшийся от старой вишни. Подошёл. Опустился на колени — с трудом, с хрустом в суставах.

И заплакал.

Он не плакал семьдесят лет — с тех пор, как умерла мать. Но теперь слёзы текли по морщинистым щекам, капали на мёрзлую землю, на этот пень, на всё, что осталось от его жизни.

— Простите, — прошептал он. — Простите меня, барыня. Не уберёг я ваш сад. Не уберёг...

***

Его похоронили через неделю — он так и не оправился после тех дней, проведённых в запертом доме. Лопахин распорядился поставить крест, заказал отпевание в церкви, всё как положено.

На похороны пришли немногие — несколько рабочих, кухарка, лавочник из соседнего села, помнивший Фирса ещё молодым.

А весной на том месте, где был вишнёвый сад, Лопахин начал строить дачи. Маленькие домики в ряд, с палисадниками, с заборчиками. И в каждом палисаднике — по приказу Ермолая Алексеича — посадили по одной вишне.

«Пусть цветут, — сказал он подрядчику. — Память будет. О старике. О саде. Обо всём».

Подрядчик пожал плечами. Какой прок в вишнях? Яблони — другое дело, яблони плодоносят. Но хозяин есть хозяин.

И вишни посадили.

А через несколько лет, когда дачи были заселены и обжиты, когда дети дачников бегали по улицам и играли в казаков-разбойников, — вишни зацвели. Белым цветом, как облаком, как снегом, как свадебной фатой.

И никто уже не помнил, что здесь был когда-то большой вишнёвый сад. Что здесь жили Гаевы, и Раневские, и старик Фирс, который не согласился на волю и остался при господах.

Всё забылось. Как и должно быть.

Так и надо, батюшка. Так и надо.

***

Любовь Андреевна получила письмо о смерти Фирса через месяц — письмо долго шло из России в Париж. Она плакала весь вечер, а потом написала Лопахину благодарность за похороны и просила поставить на могиле памятник.

Памятник поставили — скромный, гранитный, с надписью: «Фирс. Верный слуга дома Раневских. Покойся с миром».

Но Любовь Андреевна так и не приехала на его могилу. И Аня не приехала. И Варя, уехавшая в Рагулиным — к тем Рагулиным, что звали её в экономки — тоже не приехала.

Только Лопахин, став богатым и уважаемым человеком, иногда — раз в год, обычно весной, когда цвели вишни — приходил на это кладбище. Стоял у могилы, курил, молчал.

О чём он думал? Может быть, о том мальчишке-оборвыше, которого старик Фирс когда-то пустил на кухню и налил миску щей. Может быть, о вишнёвом саде, который он купил и вырубил. Может быть, ни о чём.

Кто знает, о чём думают люди, когда стоят у чужих могил весной, когда цветут вишни.

***

А вишни цвели каждый год. И будут цвести — пока стоит Россия, пока живут люди, пока кто-то сажает деревья и кто-то их рубит, пока продают старые усадьбы и строят новые дачи, пока одни уезжают в Париж, а другие остаются и умирают в запертых домах.

Вишни цветут.

Так и надо.

Так и надо, батюшка.