Тот, кто снимает показания

Циферблат врет красивее человека. Механизм — тот не врет вообще.

Я говорю это вслух, над разобранным брегетом, хотя в мастерской ни души. Привычка. Тридцать восемь лет на Амалиенау — район старый, немецкий, виллы в потеках, черепица помнит еще Кенигсберг. У меня квартира с лепниной и трещиной через весь потолок. Трещину оставили прежние жильцы, уходя в сорок пятом. Она старше меня.

Работа тихая. Мертвая, если по-честному. Приносят часы, которые встали — иногда полвека назад, — и я их поднимаю. Как поднимают утопленника: сперва слушаешь, есть ли в груди хоть тиканье, потом качаешь, качаешь. Люди думают, часовщик чинит время. Ерунда. Я чиню только звук. Само время не починишь, оно сыпется, как труха из старого дуба, и никакая пружина его не удержит.

Пью цикорий. Кофе бросил в девяносто восьмом — от него дрожат руки, а мое ремесло дрожи не прощает. Цикорий горчит землей. Так честнее.

За окном Калининград дышит сыростью с Преголи. Октябрь. Брусчатка на Кутузова блестит рыбьей чешуей, фонари плавают в ней вверх ногами. По вечерам я ставлю пластинку. Ту самую. «Крыши домов дрожат под тяжестью дней» — и правда дрожат, им по сто лет, им тяжело. Голос тянет дальше, про небесного пастуха и облака, а я тяну проволочку сквозь камень баланса, и мы с ним будто в две руки латаем один и тот же вечер.

Вчера умерла Вера Павловна с третьего.

Не своей смертью. Об этом весь подъезд шептался у почтовых ящиков — тихо, будто боялись накаркать себе. Пришел, говорят, человек. Днем. В спецовке, с чемоданчиком. Сказал — плановая, счетчики. Она и открыла. Вера Павловна всем открывала; одинокая была, ей любой стук в дверь — уже гость.

Милиция ходила, мерила, качала головами. А я стоял на площадке и думал одно, глупое, часовое: у нее ведь остановились ходики. Я их сам чинил в прошлом году. Кукушка выскакивала ровно, минута в минуту. Теперь — молчит. Значит, кто-то ее задел. Кто-то стоял вплотную к стене, где висят ходики, и они это запомнили.

Вечер. Пластинка шипит на последней дорожке. «Тем, кто ложится спать — спокойного сна».

Стук.

Не звонок — стук. Костяшками, три раза, ровно. Половина двенадцатого. Я подхожу к двери, не спеша, у меня все не спеша, и смотрю в глазок. На площадке — мужчина. Спецовка синяя, чемоданчик у ноги. Лицо в глазке выпуклое, как в ложке, не разглядеть.

— Горгаз, — говорит он в дверь спокойно. — Плановая проверка. Показания снять.

Вот тут в груди у меня что-то дернулось. Как рыба на крючке.

Потому что газа в нашем доме нет. Не отключали — его тут не было никогда. Немцы топили углем, потом провели электричество, а трубу так и не завели. Ни счетчика, ни плиты, ни единой конфорки на весь подъезд. Снимать нечего. Показывать нечего.

Я стою. Молчу. Дышу через раз.

— Я вижу свет под дверью, — говорит он мягко, почти ласково. — Вы дома. Откройте, мне только показания. Одну минуту.

Телефон на тумбочке. Беру трубку — гудка нет. Проводной, старый, я его двадцать лет не менял, и вот именно сегодня он молчит, как ходики Веры Павловны.

— У меня же цикорий стынет, — зачем-то говорю я вслух, себе.

— Что-что? — оживился он за дверью. — Не расслышал. Вы откройте.

Я не открываю.

Минута проходит. Или три. Или десять — кто их считал. Слышу, как он переступает с ноги на ногу; чемоданчик стукнул о плитку — тяжелый чемоданчик, не с отвертками. Потом тишина. Долгая. И вдруг — тонко, издевательски-весело — на площадке начинает тикать. Часы. Мои же наручные, что я отдал в починку соседу-любителю, а тот вернул мне на прошлой неделе и я повесил ключи в прихожей...

Нет. Это не мои.

Это он завел что-то у себя в чемоданчике. И теперь стоит там, за десять сантиметров дуба и краски, и слушает, как я слушаю его.

Механизм не врет. Тикает ровно. Значит, он никуда не ушел.

Я сижу на полу в прихожей, спиной к двери, и считаю удары. Так меньше страшно — когда считаешь. Пятьсот. Тысяча. Он ждет, пока я устану бояться и решу, что показалось. Пока сам открою.

Цикорий на столе давно остыл. Пластинка кончилась и крутится вхолостую — только шорох иглы да это тиканье за дверью, ровное, терпеливое.

Я умею слушать мертвое время.

Оно умеет ждать дольше меня.