Тот, кто приходит по воде

Смотритель маяка живет с морем на «ты», а с людьми — как получится. Мне получалось плохо, оттого меня сюда и взяли.

Меня зовут Игнат. Полгода я один на голой скале в Баренцевом море, к северу от Териберки, — камень, торчащий из воды, на нем башня, домик смотрителей да склад солярки. Больше ничего. Ни дерева, ни травы. Только лишайник, чайки да ветер, от которого по ночам дрожат стены и, кажется, сама скала.

Раньше нас было трое.

Старший — Федор Кузьмич, кряжистый помор, что на маяках прослужил всю жизнь и о смерти говорил как о смене вахты: «отстоял свое — и на берег». Второй — Лешка, молодой, из Мурманска, все крутил на кассетнике одну и ту же пленку, тосковал по девушке. И я.

Моя вахта — свет. Каждую ночь, от сумерек до сумерек (а летом тут белые ночи, а зимой — сплошная), я жгу огонь. Проверяю линзу, завожу механизм, чтоб луч поворачивался, вношу запись в вахтенный журнал: погода, видимость, суда на горизонте. Дело простое. Дело святое. Пока горит маяк — кто-то там, в темноте, в море, знает, что до берега еще далеко, но берег есть.

Я люблю крепкий чай, до черноты, с солью на край языка — привычка отца, тралфлотовца. Люблю тишину, но не эту. Здешняя тишина — набитая. Ветер стихнет на минуту, и в этой минуте слышно, как внизу, у самого подножия скалы, вода что-то делает с камнем. Лижет. Пробует. Ищет ход.

Все началось с журнала.

Сменил я как-то Федора Кузьмича, открыл вахтенный, чтоб внести свое, — а там, его рукой, за предыдущую ночь: «Видел, как по воде идут. Трое. К нам. Не спускаться». И все. Ни погоды, ни судов. Я спросил старика — он глянул на меня тяжело, помолчал и сказал: «Не пиши глупостей в казенной книге, Игнат. И ночью на галерею не выходи. Что бы ни звало».

Через неделю пропал Лешка.

Не было шторма. Море стояло гладкое, ртутное, тумана по грудь. Утром — нет Лешки. Кассетник его крутится вхолостую, пленка дошла до конца и щелкает. Дверь на галерею открыта. На мокром железе — следы. Босые. Ведут от двери к перилам. И обрываются. Не назад. К морю.

Федор Кузьмич не удивился. Он сел, налил себе черного чаю и сказал, глядя в стену: «Один остался у них незакрытый. Учитель звал, а Лешка пошел. Молодой. Молодые всегда идут по воде, думают — удержатся».

Я решил, старик тронулся от одиночества. Радировал на берег. Обещали катер, как погода даст. Погода не давала три недели — штормило так, что скала гудела, будто внутри нее бил колокол.

В одну из тех ночей я, дурак, включил Лешкин кассетник. Перемотал. Нажал. И сквозь шипение поплыло тихое, знакомое, то, что он крутил без конца:

«С причала рыбачил апостол Андрей, а Спаситель ходил по воде...»

И тут снаружи, сквозь ветер, я услышал, что кто-то подпевает.

Не Федор Кузьмич — тот храпел за стеной. Тонко, издалека, снизу, от воды, чей-то голос тянул ту же строчку — «...а Спаситель ходил по воде...» — и в голосе была ласка, от которой у меня во рту стало солоно, будто я хлебнул моря.

Я выключил. Не спал.

Под утро храп за стеной смолк.

Федора Кузьмича я нашел на галерее. Живого. Он стоял у перил, в одной рубахе, босой, на ледяном железе, и смотрел вниз, на воду. А внизу, в разрыве тумана, на гладкой черной волне — не в лодке, а прямо на воде, как посуху, — стояли двое. И махали. Спокойно. По-доброму. Один из них был ростом с Лешку.

— Кузьмич, — прошептал я. — Отойди от перил. Христом-богом.

Старик обернулся. Лицо у него было мокрое и счастливое, как у мальчишки.

— Зовут, Игнат, — сказал он тихо. — Всю жизнь я им светил, чтоб они к берегу шли. А оказалось — это они к нам идут. По воде. И зовут за собой. Учитель, что сделать мне, чтобы стать таким, как ты? А он ответить не может, у него рта нет уже. Одна улыбка.

И шагнул на перила. Легко, для своих лет. Я рванулся, поймал воздух — только рубаху зацепил, — а он уже был по ту сторону, и внизу, в тумане, встречающих стало трое.

Всплеска я не слышал. Вода приняла его без звука. Приняла и разгладилась.

Катер пришел на пятый день, как стихло. Забрал меня. Записали: «двое пропали без вести, предположительно смыты штормовой волной». В вахтенном журнале нашли последнюю запись, мою же рукой, которой я не помню: «Их теперь достаточно. Свет можно гасить».

Меня списали на берег. По здоровью.

Я живу в Мурманске, высоко, окна на залив. Не жгу больше никакого огня. Но каждую ночь, когда над водой встает туман, я подхожу к окну и смотрю на залив — и жду, не появятся ли на гладкой черной воде те, кто ходит по ней, как посуху. Их уже, наверное, четверо. И одна улыбка среди них — Кузьмича.

А пятого места они, я знаю, держат для смотрителя. Для того, кто всю жизнь жег им свет, думая, что светит чужим кораблям.