Тара, или Как я на пустых бутылках чуть в миллионеры не вышел

Вот говорят: мусор — это ресурс. Дескать, не выбрасывай, гражданин, а сдавай, и природа тебе спасибо скажет, и копейка в карман капнет.

Врут, братцы мои.

От этой самой копейки я в прошлую субботу три часа у железного ящика простоял, спину сорвал и вышел из магазина с четырьмя рублями и полным, извиняюсь, конфузом. При всем народе.

А началось все с зятя. Зять у меня передовой, весь в этих, как их, тенденциях. Приезжает в гости, садится, ногу на ногу закидывает и говорит:

— Вы, Аркадий Пантелеич, зря пластик в помойку кидаете. Нынче за него баллы дают. Автомат такой поставили у «Магнита» — фандомат. Пихаешь бутылку, а он тебе очко на карту.

— Как это, — говорю, — очко? За бутылку?

— За бутылку — очко. За жестянку — два. Накопишь — на кофе хватит.

Я, признаться, сперва отнесся холодно. Кофе я не пью, желудок не тот. Но зерно, братцы мои, оно ведь как — упало и лежит. А потом раз — и проросло. Лежу ночью, не сплю, и все думаю: очко за бутылку. А у нас за неделю сколько той тары набегает? Кефир, минералка, лимонад внуку… И это только моя. А по подъезду?

Вот тут меня и торкнуло.

Наутро я взял два мешка — из тех, что покрепче, строительные, — и пошел по этажам. Не побираться, боже упаси. А, можно сказать, наводить в доме экологию. Стучусь к Зинаиде Марковне с третьего.

— Тара, — говорю, — пустая имеется?

— На что тебе?

— Природу спасаю.

Зинаида Марковна поглядела на меня так, будто я у ней не бутылки, а зуб золотой прошу. Но вынесла. Целый пакет. И под мышкой у меня к обеду было уже, доложу я вам, порядочное состояние. Штук сорок. Я их пересчитал — сорок бутылок, значит, сорок очков, а это, ежели по-умному распорядиться, почти что рубль восемьдесят. Иду и чувствую себя не человеком, а прямо предприятием. Заводом по переработке.

Ну-с. Приволок я это богатство к «Магниту». Стоит он, ящик этот. Синий, с дыркой, гудит и мигает зеленым глазом, будто подмигивает: неси, мол, старик, разбогатеешь.

Беру первую бутылку. Сую в дырку.

А он ее — обратно. Выплюнул. И на экране пишет культурно: «Штрихкод не распознан».

Я бутылку так и эдак. Штрихкод-то есть, вон он, а машине, вишь, не нравится. Помятый. Беру вторую — эту приняла, лязгнула, засчитала. Очко! Третью — обратно. «Тара повреждена».

— Да чем же она повреждена, — говорю ей, машине, вслух. — Целехонька!

Молчит. Мигает.

Четвертую съела, пятую выплюнула, на шестой вообще задумалась и мигать перестала. Стою я, братцы мои, весь в поту, спина ноет, мешок разворочен, бутылки по полу катаются, а сзади уже очередь. И дышат.

— Мужчина, вы долго?

— Я, — говорю с достоинством, — природу спасаю.

— Вы ее вон где спасаете, всю дорогу загородили.

А тут, как на грех, из дверей выходит та самая Зинаида Марковна. С третьего. Увидала свои же пакеты, увидала, как я перед ящиком на карачках ползаю, и глазки прищурила.

— Ах вот оно что, — говорит на весь магазин. — Природу он спасает. А сам на моей таре наживается! Я, значит, копила, а он — в карман!

Тут, братцы, во мне все и оборвалось. Как объяснишь, что с сорока бутылок мне очков накапало — кот наплакал? Что машина эта половину не берет, а на что берет — я и сам не пойму?

— Мадам, — говорю, — да я вам эти очки все до единого верну! Подавитесь!

— Мне твои очки не нужны! Мне совесть твоя нужна, а ее у тебя, гляжу, нету!

Ну и пошло. Народ в очереди развлекается, кто за меня, кто за нее. Один парень молодой снимает все на телефон — для истории, говорит. Кассирша вышла из-за кассы поглядеть.

А машина знай себе мигает.

Короче сказать, забрал я свои непринятые бутылки — их две трети осталось, — сгреб в мешок и пошел к выходу. Красный, как флаг на демонстрации. Уже в дверях автомат вдруг ожил, звякнул и выдал мне на карту чек.

Подхожу к кассе. Кассирша чек глядит, потом на меня.

— С вас, — говорит, — накопилось четыре рубля. Списать на покупку?

Четыре рубля. За три часа, за сорванную спину, за мешки, за войну с Зинаидой Марковной и за позор при всем народе — четыре рубля.

— Списывайте, — говорю глухо.

Взял я на эти четыре рубля… ничего не взял. Не хватило ни на что. Продавщица сжалилась, дала мне до ровного счета один леденец. Барбарисовый.

Иду домой, сосу леденец, тащу мешок непринятых бутылок обратно — куда ж их теперь. И думаю: вот оно, значит, как. Хотел я природу спасти, а вышло — природа меня чуть до инфаркта не довела.

А зять вечером звонит:

— Ну как, Аркадий Пантелеич, освоили фандомат?

— Освоил, — говорю. — Кушай, дорогой, свой кофе сам. А я уж по старинке. В помойку. Она хоть спину не рвет и характер у нее покладистый.