Сводный брат и лотосы на Кутуме

В Астрахани лето не проходит. Оно оседает — на коже, на языке, на дне рассохшейся лодки, которую мы прятали в камышах за Лебединым озером.

Жарко.

Я выросла на улице Никольской, в двух шагах от Кремля, где по утрам звонят так, будто хотят разбудить всю дельту разом. Мать держала лавку — вяленая рыба, вобла, чехонь, потом икра из-под полы, а потом и то, о чем в приличных семьях не спрашивают, откуда деньги. Мы жили тесно, зло и весело. А в июле все переменилось: мать вышла замуж за Рустама Ильясовича, владельца рыбзавода у Приволжского Затона, человека с руками, пахнущими соляркой и деньгами. И у меня появился сводный брат.

Тимур.

Он приехал с последним пароходом сезона — высокий, молчаливый, с той ленивой повадкой, с какой хищники обходят свою территорию. Пожал мне руку. Формально. «Будем знакомы, сестренка.» И усмехнулся так, что я поняла: слово «сестренка» он произнес, чтобы посмотреть, дернусь я или нет.

Я не дернулась. Я вообще-то умею держать лицо — научилась за прилавком, где покупатель чует твой страх быстрее, чем свежесть товара.

Первые недели мы обходили друг друга, как две кошки в одном дворе. За общим столом передавали соль, не касаясь пальцев. Он уходил на завод затемно, возвращался пропахший рыбой и Волгой. Я торговала на Больших Исадах, среди гор арбузов и криков «бери, красавица, сладкий, как первая любовь». Вечерами город остывал медленно, отдавал накопленный зной канавам-ерикам, и по набережной Кутума гуляли пары — держась за руки, будто это разрешено всем, кроме нас.

А потом случилась та ночь на воде.

Впрочем, начну не с нее.

Начну с того, что однажды в конце августа Тимур поймал меня за руку в темной кладовке, куда я полезла за банкой с черным — той самой, «из-под полы». Не поймал даже. Просто оказался рядом. В темноте пахло солью, чешуей и его кожей, разогретой за день. Я слышала, как он дышит. Медленно. Он мог бы отпустить. Он не отпустил.

— Ты знаешь, что мать твоя приторговывает браконьерской? — сказал он тихо, почти в висок. — Отец в курсе. Он молчит. Из-за нее.

— А ты чего молчишь? — я не отняла руку. Дура.

— Из-за тебя.

Вот тут в груди у меня что-то дернулось — резко, как вобла на крючке. Я вырвалась, вылетела на свет, и до самой ночи чистила рыбу с таким остервенением, будто это она была во всем виновата.

Темно стало рано — с грозой.

В ту ночь на дельту пришел шторм из тех, что в Астрахани зовут «низовкой»: ветер с Каспия гонит воду обратно в реки, и ерики вздуваются, и лотосовые поля — гордость наша, розовые, до горизонта — уходят под черную рябь. Рустам Ильясович был на завод, мать — у соседки. Мы остались вдвоем. И тут в дверь заколотили.

Пришел Гриша. Мамин должник. Или партнер — не разберешь, у нас в семье эти слова синонимы. Пьяный, злой, с ножом за поясом и с претензией: мать, мол, кинула его на партии, где деньги, гони. Он толкнул меня к стене. Тимур встал между нами — спокойный, как вода перед низовкой.

Дальше я помню отрывками. Крик. Хруст стула. Гриша замахнулся. Тимур — нет, он не бил, он оттолкнул, всего один раз, но Гриша уже был пьян, и порог высок, и лестница на набережную Кутума — крутая, скользкая от дождя. Он упал вниз затылком.

Тишина.

Дождь шел. Мы стояли и слушали эту гулкую, вязкую тишину, что заполнила двор, просочилась сквозь щели в ставнях, обволокла нас обоих, связала крепче любой присяги. Гриша не шевелился. А потом — шевельнулся, застонал. Живой. Но нас это уже не спасало. В нашем городе такие истории не заканчиваются извинениями.

Мы вынесли его к лодке. Мы отвезли его — не в милицию, нет, в больницу на другом берегу, оставили у ворот и растворились в камышах, в грозе, в лотосах, что хлестали нас мокрыми листьями по лицу. Гриша выжил. Сказал, что упал сам, спьяну — потому что мать нашла, чем его убедить, у нее всегда есть чем. Но с той ночи между мной и Тимуром лежало это. Общее. Тяжелое, как якорь.

И сладкое.

Потому что тайна — она ведь как соль на губах. Разъедает и притягивает. Мы теперь смотрели друг на друга иначе. Мы были не братом и сестрой — мы были двумя людьми, которые вместе стояли над лежащим телом и вместе решили молчать. А это ближе, чем родство. Гораздо ближе.

Осень пришла в Астрахань с туманами. Мы гуляли по набережной — врозь, как чужие, но всегда сходясь у одной скамейки напротив колокольни, где вода пахнет тиной и арбузными корками. Он приносил мне жареную кильку в кульке из газеты. Я делала вид, что случайно. Он делал вид, что тоже.

— Это неправильно, — сказала я однажды. Мы сидели так близко, что я чувствовала тепло его плеча сквозь два свитера.

— Что именно? — он смотрел на воду. — То, что мы сделали, или то, что я хочу тебя поцеловать?

— И то, и другое.

— Тогда мы уже пропали. За одно нас и так посадят.

Он повернулся. Медленно. Как силуэт в тумане, который решает наконец, кто он — угроза или спасение. И я так и не поняла, чего мне хочется больше: убежать от него через весь город, мимо Кремля, мимо Исад, до самого вокзала — или притянуть за воротник и остаться в этой лодке греха навсегда.

Его губы были солеными. Как Каспий. Как та ночь.

Мать до сих пор не знает. Или знает — она хитрее нас всех, вместе взятых. Рустам Ильясович смотрит на нас за ужином долго, и я не понимаю: подозревает или уже все решил. Гриша иногда проходит мимо лавки и сплевывает. А лотосы весной снова зацветут — розовые, наглые, до горизонта.

Мы с Тимуром все еще держим лодку в камышах.

На всякий случай.

И еще — потому что там, на воде, среди лотосов и тумана, нам никто не говорит, что брат и сестра так друг на друга не смотрят. Вода в дельте вообще ничего не говорит. Она только помнит. Как и я.