Сторож Никитского сада

Я ночной сторож Никитского ботанического сада. Сорок гектаров под луной, между Ялтой и Гурзуфом, спускающихся к черной воде Черного моря.

Меня зовут Стас. Семьдесят первого. Местный, ялтинский. До две тысячи четырнадцатого работал в порту, после — здесь. По профессии — никто. По жизни — человек, который любит тишину.

Дежурю по графику: трое суток через трое. Сутки начинаются в восемь вечера, заканчиваются в восемь утра. Большой обход — два раза за смену, остальное время сижу в сторожке у южных ворот, слушаю радио, варю кофе на старой плитке.

Крым ночью — это особый мир. Зимой особенно. Январь в Никитском — это темный, теплый, влажный воздух. Кипарисы стоят черными свечами. Магнолии шуршат глянцевыми листьями. Пальмы — финиковые, веерные, канарские — нависают над дорожками. Старые таблички латинскими буквами поскрипывают на ветру.

Я обхожу сад по одному и тому же маршруту. От южных ворот — вниз, к фонтану «Дельфин», оттуда — направо, к нижнему парку, мимо «Пещерки» — искусственного грота начала двадцатого века. Потом наверх, по средней аллее, мимо коллекции хвойных, до старой оранжереи. Там я разворачиваюсь и иду обратно.

Оранжерея — место особое. Построена еще до революции. Стеклянная, ржавая, с высокими арочными окнами. Внутри — тропические растения, температура двадцать два круглый год, отапливается отдельной котельной. На моем дежурстве в оранжерею не захожу — только проверяю замок снаружи.

В январе, во вторую ночь после Рождества, я шел мимо оранжереи.

Луны не было. Тучи. Туман от моря поднимался по склону.

Я светил фонариком на дорожку.

В оранжерее, за стеклом, среди силуэтов пальм, мне померещилось.

Фигура. Высокая. Темная. Стоит между двух кадок.

Я замер.

Направил фонарик.

Луч прошел сквозь стекло. Среди листвы — ничего. Только пальмы и тени.

Я выдохнул. Списал.

Третья ночь.

Тот же обход. Тот же угол.

Фигура — снова. На этот раз ближе к стеклу. Между ближней пальмой и кадкой с цикасом.

Я зашел за угол. Посмотрел через боковое окно.

Никого.

Запах.

Из оранжереи — слабый, через щель в двери — тянуло свежей землей. Не парниковой, не теплицей. Свежей. Перекопанной. С запахом железа.

Я обошел оранжерею кругом. Замок цел. Стекла целы.

Вернулся в сторожку.

Из радио — у меня настроена «Крым 24», но я ее на ночь переключаю на «Теплый радио», там старое, — играло:

«А мое сердце остановилось,
А мое сердце замерло...»

Кино. Цой.

Я выпил кофе.

Четвертая ночь.

Я шел к оранжерее с уже подготовленным фонариком. Я хотел увидеть все четко.

Дошел до угла.

Фигура.

Стояла прямо у стекла. Прижавшись лицом к нему изнутри. Лицо было размыто — как будто долго смотрел через мутное стекло. Четко видна была только рука. Прижатая к стеклу. Большая. Пальцы длинные.

Я замер.

Фигура подняла другую руку. Постучала по стеклу. Три раза. Медленно.

Я повернулся и пошел прочь — обычным шагом, не бегом. Бегом нельзя. Я знаю.

Дошел до сторожки. Позвонил начальнику. Сказал: на оранжерее проникновение. Замки сняты, кто-то внутри.

Приехал старший охраны, с собакой. Открыли оранжерею.

Внутри — никого. Кадки на месте. Земля у одной из пальм — свежеперекопанная.

Корни цикаса торчали. Землю кто-то рыл вверх — изнутри.

Старший охраны вызвал милицию. Перекопали. Землю проверили.

Ничего.

Я вернулся в сторожку под утро. Сел.

Кофе остыл. Я налил новый.

Думал.

Ты знаешь, у меня в семье была такая история. Бабка моя в семьдесят восьмом отдыхала в Никитском санатории — он соседний с садом, и они туда ходили на экскурсии. На одной из экскурсий бабка потеряла подругу, Тоню Гавриш. Тоня отстала от группы, и больше ее не видели. Списали на побег — она была разведенная, искала жениха, ездила по курортам. Семья потом ее разыскивала. Не нашли.

Я это вспомнил тогда, в сторожке. И долго сидел.

С тех пор каждую ночь, обходя сад, я к оранжерее не подхожу. Иду по нижней аллее в обход.

Но иногда, далеко, между кипарисами, мне видится фигура. Темная. Высокая. Стоит у фонтана «Дельфин».

И каждый раз — на шаг ближе ко мне.

Когда подойдет — я не знаю, что буду делать.

Наверное, кивну и пойду рядом.

До самых южных ворот.

И дальше — кто его знает.