Сорок секунд, или Как я одну доставку на честность ловил

Гарантия. Такое, братцы, слово. Прочитал я его в телефоне и, честно скажу, задрожал.

«Доставим за пятнадцать минут — или скидка на весь заказ». Так и написано, черным по белому, в приложении «Мигом». Пятнадцать. Минут. Я вслух повторил, чтоб распробовать.

И понял: пропал.

Потому как я, надо вам сказать, человек не жадный, но принципиальный. Мне ихняя скидка без надобности — мне правда нужна. А где обещают, там, братцы, непременно и соврут; я это за долгую жизнь на своей шкуре, можно сказать, вызубрил. И вот сидит во мне этот зуд: а докажи. Поймай их. Пускай ответят.

Клавдия моя мимо шла с бельем.

— Ты чего сычом сидишь?

— Клав, — говорю, — они пишут: пятнадцать минут. А ежели не успеют?

— Ну и слава богу, не успеют. Дольше поживешь.

Женщина. Что с нее взять. Ей бы белье развесить, а тут вопрос, можно сказать, вселенского масштаба висит нерешенный, а ей — белье.

Я заказ собрал. Хитро собрал, с умыслом. Там у них порог — на пятьсот рублей чтоб набралось, иначе не повезут. Ну я и накидал: макарон пачку, соли, спичек коробок — спичек, между прочим, за девять рублей, культурный человек всегда спички в дому держит, — банку кильки в томате, хлеба. Набралось. Нажал. Пошло.

И вот тут, братцы, началось самое главное.

Выхватил я из комода часы. Не телефонные — настоящие, отцовы, «Победа», ходят как зверь. Положил перед собой на клеенку. Засек. Стрелка пошла — тик, тик, — а у меня под ребрами что-то заворочалось, вроде как перед экзаменом.

Пять минут прошло. Тихо.

Семь.

Я к окну прилип. Двор пустой, только кошка чья-то трехцветная по газону крадется да пацан на самокате круги режет. Куряка никакого. Восемь минут. Девять. У меня уж и ладони мокрые.

«Ага, — думаю. — Голубчики. Не успеваете».

И такая меня, братцы, тихая радость взяла — нехорошая, признаю, но сладкая. Вот сейчас поймаю их на слове. Вот сейчас вся эта ихняя гарантия и лопнет, как мыльный пузырь.

Одиннадцать минут.

Тринадцать.

Сердце — стук. Стрелка — тик.

Четырнадцать!

И тут в дверь — бум-бум-бум. Кулаком, не по-людски.

Открываю — стоит парнишка. Молоденький, худой, в желтой куртке, за спиной короб как ранец. Дышит, будто за ним собаки гнались; на лбу пот, челка прилипла.

— Дед… заказ… ваш…

Я на часы зырк. А там — пятнадцать минут и сорок секунд. Сорок! Опоздал, голубчик. На сорок секунд опоздал, законно, при свидетелях, — свидетель, правда, один я, ну да ничего.

— Опоздал, — говорю, и голос у меня аж дрогнул от торжества. — На сорок секунд, милый мой. Гарантия?

Он пакет мне сует, а сам чуть не плачет:

— Дед, ну лифт же не работал… я пешком, восьмой этаж… не пиши на меня, а? У нас за опоздания штрафуют, с меня же и вычтут…

Стоп.

Вот тут, братцы, вся моя победа во мне и села. Потому как гляжу я на этого воробья ощипанного — восьмой этаж пехом, короб на горбу, из-за моих спичек за девять рублей, — и такая меня жаба взяла на самого себя. Правды ему захотелось. Тьфу.

— Да ты не реви, — говорю. — Не буду я на тебя писать. Иди с богом. Воды попьешь?

Он головой замотал — некогда, мол, — и ссыпался вниз по лестнице, только желтая куртка мелькнула.

Сел я. Килька на столе, макароны, часы отцовы тикают. Победил вроде. А на душе — как будто сдачу зажилил.

И полез я в телефон — не на парня жаловаться, боже упаси, а так, для порядку, галочку поставить: было опоздание. Честности ради. Тут мне машина и пишет ласково: «Приносим извинения! Ваша скидка 15% на следующий заказ. Действует три дня».

На следующий. Понимаете, братцы? Не на этот, за который я деньги отдал. А на следующий. И три дня всего.

Выходит, чтоб мне мою справедливость — семьдесят пять рублей — забрать, надо опять заказывать. Опять на пятьсот. И опять сидеть с часами.

Я и заказал. А как не заказать — деньги-то мои, кровные, законные, в телефоне лежат, стынут. Привезли в тот раз за двенадцать минут. Шустро. Ни тебе опоздания, ни скидки новой — а старая, семьдесят пять рублей, вроде и растворилась в заказе, я и не заметил как.

Клавдия говорит: брось ты это.

А как бросишь? Там теперь у меня новых баллов накапало, тридцать штук, и тоже, черти, три дня всего живут. Тридцать рублей справедливости. Непотраченной.

Разве ж такое бросают.