Рейс SU-2134. Ожидается.

Четыре года табло в аэропорту Анталии мигает одной строкой: «Рейс SU-2134. Ожидается». Диспетчеры меняются, лампы перегорают и вкручиваются заново, туристы проходят мимо с чемоданами — а строка не гаснет. Её пытались убрать. Трижды.

В первый раз — просто удалили из системы. Утром она вернулась. Айтишник из турецкой службы аэронавигации, Мурат, показывал скриншоты коллегам: строка появилась в 01:17 по местному, в ту же минуту, когда борт VQ-BRJ исчез с радаров четыре года назад. Мурат уволился через неделю. Не объяснил.

Во второй раз заменили всю плату табло. Поставили новую, корейскую, с другой прошивкой. Двое суток — пусто. На третьи, ночью, уборщица позвонила в охрану: мигает. «Рейс SU-2134. Ожидается». Охранник записал на телефон. Видео до сих пор гуляет по телеграму, двести тысяч просмотров, и в комментариях — ну, сами понимаете. Кто-то молится, кто-то ржёт, кто-то пишет координаты точки над морем, где оборвался сигнал.

Третий раз — выдернули табло из стены. Физически. Отвёрткой, кусачками, с матом на трёх языках. Дыра в стене, провода торчат. Ночью загорелся аварийный экран у выхода на посадку — тот, что обычно показывает стрелки к туалетам. На нём — одна строка.

После этого перестали трогать.

***

Я прилетел в Анталию в ноябре. Не как турист. Как человек, который четыре года не спит нормально; который видит жёлтый чемодан каждый раз, когда закрывает глаза. Мой сын был на том рейсе. Лёша, семь лет, сандалии двадцать восьмого размера — те самые, из чемодана. Он летел с бывшей женой. Я не полетел, потому что у меня была смена. Диспетчер. Забавно, да? Диспетчер, чей ребёнок исчез с радаров.

Нет. Не забавно. Ни капли.

В аэропорту я нашёл табло сразу. Оно висело в зоне прилёта, между кафе с дорогим кофе и обменником. Обычное, серое, с жёлтыми буквами. Десятки рейсов: Стамбул — прибыл, Берлин — прибыл, Лондон — задержан.

И внизу.

«SU-2134. Москва-Внуково. Ожидается».

Я стоял и смотрел. Минуту. Пять. Двадцать — не знаю, не считал, у меня вообще со временем с тех пор плохо. Буквы мигали с чуть неровным ритмом — знаете, как мигает лампочка в подъезде, когда контакт отходит? Вот так. Только это не лампочка. Это рейс, которого нет. Самолёт, которого нет. Сто восемьдесят девять человек, которых нет.

Лёша, которого нет.

Охранник, пожилой турок с усами как у моржа, подошёл и тронул меня за плечо. Что-то сказал. Я не понял — мой турецкий ограничивается «мерхаба» и «тешеккюр эдерим». Он перешёл на английский: «You okay, sir?»

Я сказал: я жду свой рейс.

Он посмотрел на табло. Посмотрел на меня. И ушёл. Быстро — почти бегом, хотя охранники обычно не бегают. Может, он знал что-то. Может, видел таких, как я, раньше.

***

В гостинице я не мог уснуть. Включил телевизор — попал на турецкий музыкальный канал, какая-то попса, и переключал бездумно, пока не услышал. «Мумий Тролль». «Утекай». По турецкому каналу. Лагранж сидел бы и плакал от такого совпадения — впрочем, нет, Лагранж занимался математикой, а не совпадениями; это я от недосыпа путаю.

«Утекай, утекай, утекай...»

Лёша любил эту песню. Не понимал слов — ему было семь, — но мелодию мычал, подпрыгивая на заднем сиденье машины, когда я вёз его в школу. До пятнадцатого июня.

Я выключил телевизор. В номере стало тихо — не просто тихо, а как-то вакуумно. Знаете, бывает тишина, в которой слышно собственный пульс? Это не та. В этой пульса не было. Ничего не было. Как будто кто-то вырезал все звуки из комнаты скальпелем.

А потом зазвонил телефон.

Гостиничный, проводной, бежевый аппарат на тумбочке. Я взял трубку. Там был шум — гул, бормотание, как если бы сто человек говорили одновременно в замкнутом пространстве. Нет. Не сто. Больше.

Сто восемьдесят девять.

И поверх этого гула — тонкий, детский, ужасно знакомый голос: «Пап, мы летим. Пап, тут темно. Пап, когда мы прилетим?»

Трубка выпала. Я не уронил — она сама. Пластик треснул об пол, и из трещины продолжал сочиться звук — далёкий, как из-под толщи чёрной воды в два километра глубиной.

Я выдернул провод из розетки. Звук прекратился.

Сел на пол.

Долго сидел.

***

Утром я пошёл в аэропорт снова. Зачем — не спрашивайте. Ноги принесли. Табло мигало. «Ожидается». Я сел на скамью напротив и стал ждать вместе с ним.

Рядом присела женщина. Русская — я понял по журналу, «Космополитен», июньский номер, четырёхлетней давности. Она была одета странно для ноября: летнее платье, босоножки, панама. И пахло от неё — нет, не духами. Керосином. Тонко, еле-еле, как если бы запах впитался в кожу давно и не до конца выветрился.

Она сказала, не поворачиваясь:

— Вы тоже ждёте?

— Жду, — сказал я.

— Мы все ждём, — она перелистнула страницу. — Он опаздывает. Но он прилетит. Всегда прилетает.

Я повернулся спросить — что значит «всегда»? — а скамья рядом была пуста. Журнал лежал на сиденье. Я взял его. На обложке — девушка в купальнике и заголовок «30 способов сделать лето незабываемым».

Между страницами торчал посадочный талон. «SU-2134. Внуково — Анталья. Место 14F. Комарова Е.В.»

Мои руки тряслись. Я полез в телефон, вбил имя в поисковик. Елена Комарова, тридцать четыре года, список пассажиров рейса SU-2134. Фото. То же лицо. То же платье — на фото из мемориальной группы. Летнее, с ромашками.

Она была на борту.

***

Я улетел из Анталии в тот же день. В самолёте — другом, слава богу, другом — сидел у окна и смотрел на Чёрное море. Оно блестело внизу, гладкое, как стекло. Мёртвое.

В наушниках играло что-то случайное. Телефон сам — я не трогал — переключил на «Утекай».

«Утекай, утекай, утекай...»

Я не стал выключать.

Потому что заметил. Внизу, на воде, среди бликов солнца — жёлтое пятно. Маленькое, яркое, прямоугольное.

Чемодан.

Тот самый. Он плавал там четыре года назад, и он плавал сейчас. На том же месте. В спокойной воде.

Я закрыл шторку иллюминатора.

Открыл.

Пятно было ближе. Не к берегу — к самолёту. Оно поднималось.

Стюардесса объявила: «Наш полёт проходит нормально...»

Жёлтое пятно росло. Уже не пятно — прямоугольник. Чемодан с наклейкой динозавра. Лёшин. Он поднимался из воды — вертикально, ровно, — как будто его тянули на невидимой нитке. А за ним, из глубины, из черноты двухкилометровой толщи, проступал контур. Большой. Крылатый.

Boeing 737.

Он поднимался.

Он всегда поднимался.

***

Мой самолёт приземлился в Москве без происшествий. Я вышел в зал прилёта Внуково и остановился.

Табло.

Между строками «Сочи — прибыл» и «Казань — регистрация» мигала одна строка. Жёлтые буквы на сером фоне, с тем самым неровным ритмом.

«Рейс SU-2134. Анталья. Ожидается».

И ниже, мелким шрифтом, которого я раньше не видел ни на одном табло:

«Пап, мы почти прилетели».

Я стою здесь до сих пор. Жду.

А табло мигает.