Регистратор, или Как я сам на себя главную улику добыл

Справедливость я, братцы мои, чту свято. Другой человек как живет: наступили ему на ногу — промолчал, обсчитали — махнул рукой, оцарапали машину — вздохнул да и поехал дальше, довольный, как сом под корягой. А я не таковский.

Мне подавай доказательство.

И вот через эту самую тягу к доказательствам я прошлой осенью на весь двор и прогремел. На одной камере за три тыщи четыреста.

А надо вам сказать, что была у меня во дворе давняя, можно сказать, принципиальная вражда. С Пал Палычем из седьмого подъезда. Из-за места. Есть у нас под старой липой одно парковочное местечко — сухое, в тени, лист на капот не сыплется, — и место это, по всем неписаным законам двора, мое. Я его двенадцать лет грею. А Пал Палыч, человек без царя в голове, повадился туда свою «Ладу» втыкать. Встанет — и ходит, насвистывает, будто так и надо.

Сколько я ему в домовом чате выговаривал — не передать. «Уважаемые соседи, — пишу, — место под липой исторически закреплено». А он мне смайлик. Рожицу желтую с языком. И все.

Вот вам и весь разговор.

И надумал я тогда вооружиться по науке. Пошел и купил регистратор. Хороший, с двумя глазами — один вперед, другой в салон, — ночная съемка, то-се, продавец еще нахваливал: «Этот, папаша, и муху в темноте запишет». Приладил я его на лобовое, провод под обшивку спрятал — внук помогал, он у меня по этой части мастер, — и стал, стало быть, жить при документе. При объективной, можно сказать, истине.

Сплю спокойно. Пускай теперь кто пикнет.

И вот в одно утро выхожу я к машине — батюшки. На левом крыле царапина. Длинная, белая, через всю дверцу, будто кошка стальная прошлась. А рядом — кто? Правильно. «Лада» Пал Палыча. Приткнулась боком, нахалка, впритирочку.

В груди у меня так и дернулось — как рыба на крючке.

Ну, думаю. Доигрался, соседушка.

Я в чат. Пальцы трясутся, но пишу обстоятельно, с достоинством: «Уважаемые жильцы! Сегодня ночью неустановленным хамом повреждено мое транспортное средство. Виновник мне известен. Располагаю видеозаписью. Прошу всех заинтересованных лиц собраться у меня в четверг для публичного просмотра. Истина восторжествует».

Что тут началось.

Весь дом загудел, как улей, в который палку сунули. Одни пишут: «Давно пора!», другие: «Пал Палыч, тебе конец», третьи просят попкорну прихватить. А сам Пал Палыч молчит. Ни смайлика. Притаился, голубчик. Оно и понятно — совесть-то не камень, она шевелится.

Четверг я ждал, как именинник.

Собралось у меня человек десять. Теснятся в комнате, дышат в затылок. Внук подключил регистратор к телевизору — чтоб всем видно, по-большому, с размахом. Я встал посередке, как прокурор, кашлянул и говорю:

— Прошу, товарищи, без шуму. Сейчас вы увидите лицо вандала.

Внук нажал кнопку.

И пошла картинка. Ночь, двор, фонарь мигает. Липа. Тихо. Все подались вперед.

И вот — ровно в двадцать три сорок — въезжает в кадр машина. Моя. С моим же, стало быть, номером. Сдает задом, виляет, фарами по стене шарит. А за рулем — в кепке, в очках, язык от усердия высунул — сижу я. Собственной персоной. И впритирку, с хрустом, с этим самым противным скрежетом, прохожу крылом по столбику. По родному бетонному столбику, что у липы врыт.

Царапина. Через всю дверцу.

А наутро, стало быть, я ее увидал — да и свалил на Пал Палыча.

В комнате сделалась такая тишина, что слышно было, как у соседки сверху холодильник вздохнул.

— Это ж вы сами, — сказал кто-то сзади. Тихо так. Вроде даже с жалостью.

Я стою. Смотрю на себя, большого, на весь экран. А я там, на записи, выхожу из машины, оглядываю крыло, чешу затылок — и преспокойно иду спать. Муху в темноте, значит, записал. И себя заодно.

Пал Палыч откашлялся у двери.

— Я, — говорит, — это самое... пойду. У меня там чайник.

И ушел. Первый. Как порядочный.

Попкорн, который принесли, так никто и не тронул.

Теперь регистратор я снял. Лежит в тумбочке, провод смотан. Муху он ловит исправно — да только с тех пор я как-то разлюбил объективную истину. Она, братцы, штука двуглазая: один глаз на соседа смотрит, а другой, подлец, все норовит на тебя.

Место под липой с той поры общее. По-соседски. Кто первый встал, того и тень.