Пятый бак, или Как я во дворе ночного вредителя ловил

Во дворе у нас поставили баки. Пять штук. Синий, зеленый, желтый, серый — и еще один оранжевый, про который не знал никто. Стоял он с краю, гордый и пустой, и жильцы обходили его, как обходят в гостях незнакомого родственника: вроде свой, а руку подавать боязно.

Я к этому делу отнесся серьезно.

Другой бы кинул пакет и пошел. А я, Валентин Петрович, к разделению мусора подошел по-научному. Скачал памятку. Распечатал на работе, за казенный счет, чего греха таить. Повесил на кухне — рядом с магнитиком «Анапа». Синий — пластик да бумага. Зеленый — стекло. Желтый — жесть. Крышечки, изволите видеть, отдельно. Тетрапак сполоснуть, смять, просушить. Я эти пакеты из-под кефира намывал так, будто собирался из них пить по второму разу.

Жена смотрела на меня и молчала.

А молчание жены, братцы мои, — это не согласие. Это, как бы вам сказать, накопление материала.

И все бы шло тихо, по науке, кабы не одно обстоятельство. Стал я замечать: в синем баке — том, что для чистого, для благородного пластика, — завелся непорядок. Бутылка стеклянная. Банка из-под огурцов, с рассолом еще. Куриная косточка — эта уж вовсе безо всякого стеснения, поверх всего, как флаг.

Кто?!

Вот с этого «кто» у меня, доложу вам, вся жизнь и перевернулась.

Стал я наблюдать. Наблюдательный пункт устроил у окна на кухне — благо третий этаж, баки прямо подо мной, как на ладони. Стою, чай остывает (он и горячий был не бог весть, пакетик третьей заварки), а я гляжу. Гляжу утром. Гляжу в обед. Гляжу вечером. Жена уж спрашивать перестала, только вздыхала да ставила рядом тарелку — чтоб я хоть у окна поел.

— Валя, — говорит, — ты бы отдохнул от мусора.

— Отдохну, — отвечаю, — когда природу спасу. Не раньше.

И вот в четверг я его — вернее, оно, преступление, — и подловил. Часов около одиннадцати ночи выходит из подъезда темная фигура. С пакетом. Большим, черным, увесистым. Подходит к синему баку — к моему синему, чистому! — откидывает крышку и одним махом все туда: и стекло, и еду, и не пойми что. Хрясь. И в темноту.

Я аж чаем поперхнулся.

Сфотографировать не успел — руки тряслись от гражданского негодования. Но лицо — лицо-то я вроде разглядел. Кажись, Сан Саныч. С пятого. Тот самый, что вечно с таксой гуляет и со всеми раскланивается, будто депутат.

Наутро я в домовом чате написал обращение. С чувством. «Уважаемые соседи! Среди нас, — пишу, — завелся человек, которому плевать на будущее наших детей и внуков. Он под покровом ночи оскверняет синий бак. Я его видел. Призываю к совести!»

Чат вскипел, как чайник.

«А кто?!» — «Назовите фамилию!» — «У нас во втором подъезде тоже такое!» — «Люди, ставьте камеры!» — «А оранжевый бак вообще для чего?» (Этот вопрос, замечу, так и повис в вечности без ответа.)

Фамилию я не назвал. Я, знаете, человек тонкий. Я написал уклончиво: «Не будем показывать пальцем, но он гуляет с собакой мелкой породы и живет выше меня». После чего весь дом три дня подозрительно косился на Сан Саныча и его таксу. Такса, бедная, ходила гордо, ни о чем не подозревая.

А я решил брать с поличным. При народе.

Созвал актив. Тетю Раю со второго, что за справедливость воюет с рождения. Молодого папашу с колясочного этажа — этот за экологию был прямо кремень. И еще троих, из любопытствующих. В пятницу вечером засели мы во дворе, на лавочке, будто просто дышим воздухом. Дышим час. Дышим полтора. Комары нас едят, а мы дышим.

И вот она — фигура. С черным пакетом. К синему баку.

— Стой! — крикнул я и выскочил, как лев. — Попался, голубчик!

Включились фонарики. Человек замер с поднятой крышкой. И оказался это... вовсе не Сан Саныч.

Это был мой сын. Студент. Тимофей.

— Пап, — говорит, щурясь на фонарики, — ты чего? Я мусор вынес.

— Как — мусор?! — я аж задохнулся. — Несортированный?! В синий?!

— Так мама велела, — говорит он просто. — Она сказала, что если еще раз все это перемывать, сушить и по цветам раскладывать, она уйдет к тете Гале в Подольск. И велела по-тихому, ночью, чтоб ты не видел. Мы уж вторую неделю так.

Тишина во дворе стала гулкая. Такая, знаете, что комара слышно.

Тетя Рая посветила фонариком мне в лицо — внимательно, будто монету на подлинность.

— Так это, Валентин Петрович, выходит, ваш дом и есть тот самый... оскверняющий?

Я стоял и молчал. А молчание, братцы мои, вы уже знаете, что такое.

Наутро в чате Сан Саныч написал одно слово: «Извинения принимаются». Такса, говорят, теперь гуляет еще горделивее.

А баков во дворе с той поры я обхожу все пять. Даже оранжевый. Особенно оранжевый. Кто ж его знает, для чего он. Может, как раз для таких, как я.