Пробирка, или Как я через одну слюну с заклятым соседом в родню попал

Кровь во мне, братцы мои, особенная. Я это чуял всегда — лет, пожалуй, с седьмого класса.

Другой живет и в ус не дует: работа, диван, суббота с рыбалкой. Откуда взялся, кто за ним в глубине веков стоит — не его печаль. А я не таковский. Я с малолетства ощущал в себе что-то... ну, не вполне огородное. Осанка не та. На картошке согнусь — а под ребрами кто-то будто нашептывает: не твое это дело, Петр Лукич, подымай бери выше.

Фамилия моя — Залыгин. Петр Лукич Залыгин. Вслушайтесь. В ней что-то есть.

А тут внук приехал. Ткнул мне в телевизор — там реклама: сплюнь, дескать, в трубочку, пошли по адресу, и через три недели тебе всю родню до седьмого колена распишут. По слюне. Четыре тыщи девятьсот.

— Деда, — говорит, — хочешь узнать, кто твои предки?

Я даже вилку отставил. Хочу ли я. Да я всю жизнь только этого и хотел.

Плюнуть, доложу я вам, в эту трубочку — целая наука. Я три дня не курил, не солил, перцу в рот не брал — боялся породу испортить. А потом как сплюнул — торжественно, будто присягу принял. Запечатал. Свез на пункт выдачи, отдал девочке в окошко. «Берегите, — говорю, — тут вся моя сущность». Она плечом повела. Молодежь.

И началось ожидание.

Три недели.

За эти три недели я, каюсь, малость разошелся. На лавочке у подъезда — а у нас там штаб, весь двор заседает — я возьми да и обмолвись. Так, мол, и так: скоро выяснится про мои корни. А корни, чую, непростые. Фамилия-то — Залыгин. Был, между прочим, при Екатерине один дворянин Залыгин, я в интернете вычитал. Так, может, и...

— Может, и помещик, — поддакнула Нюра из двенадцатой.

— А може, и князь, — сказал я скромно. И оглядел всех сверху вниз. Хотя роста во мне метр шестьдесят шесть.

Один только человек радости моей не разделял. Сосед. Витька Шишкин из тридцать четвертой. Мы с ним двенадцать лет воюем. Из-за чего началось — уж и не вспомню толком. Вроде с того, что его железяка на моем, законно моем, месте у второго подъезда встала. А после покатилось. Он мне слово — я ему два. Он в домовой чат жалобу — я в ответ две. Так и живем, как два кота в одном мешке.

— Слыхали, — ухмыльнулся Шишкин, — Залыгин в князья метит. По слюне. Ты, Лукич, сперва за гаражом окурки свои княжеские подбери, а потом уж в Рюриковичи.

Я смолчал. Гордо. Князь с холопом не собачится.

И вот пришло. В среду, в обед. Телефон тренькнул: готово, ознакомьтесь.

Руки у меня — не поверите — ходуном. Как перед венцом. Открываю.

Первым делом карта. И на той карте вся моя слюна, вся моя вековая порода сидит плотным комочком в одном месте. Вот тут. В нашем же районе. На девяносто четыре процента. Никаких тебе Франций, никаких княжеств. Куда корень ни кинь — все тот же суглинок, все та же залыгинская родова, что тут картоху копала при царе Горохе.

Ну, думаю, и ладно. Зато свои. Зато коренные.

Листаю дальше. А там рубрика. «Ваши генетические родственники». Это, значит, кто еще в ихней конторе плевал и с тобой кровью сошелся.

И первая строчка.

Первая, братцы мои, строчка.

«Виктор Ш. Вероятное родство: двоюродный брат».

Я сел. Где стоял, там и сел — прямо на тумбочку с обувью.

Витька. Витька Шишкин. Двенадцать лет заклятый. Из-за парковки, из-за окурков, из-за той березы, что он спилил, а я в управу писал. И он — мне брат. По слюне. По самой что ни на есть крови.

Спустился я во двор как пришибленный. Сел на лавку. А он уж там — сидит, в телефон уставился, и лицо у него... тоже, прямо скажем, не именинное.

Помолчали.

— Ну что, — говорю. — Братуха.

Он крякнул. Будто его студеной водой из ведра окатили.

— А бабка твоя, — говорит, — Залыгина... она, часом, не из Вязовки?

— Из Вязовки.

— И моя из Вязовки.

Помолчали еще. Долго. Солнце за девятиэтажку уползло.

И тут я, братцы, понял одну вещь, от которой мне стало и смешно, и в горле отчего-то защекотало. Двенадцать лет я с этим человеком за парковочное место насмерть стоял. А место-то — вот оно. Родовое. Фамильное, можно сказать, гнездо на две машины. Делили, выходит, свое со своим же.

— Слышь, брат, — говорю. — А становись-ка ты на то место. Родне можно.

Он глянул на меня подозрительно. Долго глянул, с прищуром.

— А окурки?

— А окурки, — говорю, — теперь общие. Семейные.

И засмеялись мы оба. Дураки дураками, два князя на одной лавке. А из кустов на нас кот глядел — рыжий, важный, морда такая — хоть сейчас на герб.

Четыре тыщи девятьсот. Дорого? А вот и нет. За родного брата — дешево. Хоть он, прямо скажу, и сволочь порядочная.