Пожарный градоначальник, или Как в Глупове вводили просвещение через огонь

После Угрюм-Бурчеева, чью историю читатель уже знает, город Глупов управлялся некоторое время сам собою, что, как известно, есть худший из всех возможных способов управления, ибо при нем некого высечь и не на кого пожаловаться.

Но продолжалось сие недолго. Ибо природа, как учит начальственная мудрость, не терпит безначалия. И вот в лето от основания города неведомо какое (летописец сбился со счета, отвлекшись на пожар) прислан был в Глупов новый градоначальник — бригадир в отставке Нестор Ферапонтович Пыхтин, муж наружности представительной, ума же такого, о коем и говорить неловко.

Прибыл он с идеей. Одной. Больше в голову его, устроенную наподобие небольшого чулана, и не помещалось.

Идея же была такова: город слишком темен. Разумеется, начальник разумел темноту не в переносном, возвышенном смысле — где ему, — а в самом что ни на есть буквальном. Улицы не освещены. Керосин дорог. Свечи глуповцы жгут скупо, а по большей части сидят впотьмах и, сидя, думают. А что думает глуповец, сидя во тьме, — того ни один начальник постичь не может, и оттого не спит по ночам.

— Свету! — вскричал Пыхтин на первом же собрании, стукнув кулаком по столу так, что чернильница (единственный предмет, коего мы касаться не станем) подпрыгнула. — Дать городу свету, дабы всякий житель был на виду и мысли имел только дозволенные!

Глуповцы, народ понятливый, тотчас закивали, ибо кивать они умели прежде, чем говорить, и лучше, чем говорить.

Способ же просвещения бригадир избрал простой и, как ему казалось, изящный до чрезвычайности. Ежели, рассуждал он, город плохо горит малым огнем свечей, надлежит зажечь огонь большой. И порешил Пыхтин освещать Глупов пожарами.

Сначала, для пробы, спалили пустой амбар на выселках. Вышло светло. Начальник остался доволен и приказал занести в книгу: «Просвещение введено, население обозрено, ничего предосудительного при свете не обнаружено, окромя обгорелой собаки».

Затем спалили баню. Потом — торговые ряды, что стояли особенно тесно и потому горели с воодушевлением. Глуповцы, надобно сказать, к пожарам отнеслись с тем философским смирением, с каким относились ко всему, что исходило сверху: погорельцы селились у непогорельцев, непогорельцы ждали своей очереди, и общая жизнь текла своим чередом, разве что чуть теплее прежнего.

Один лишь нашелся смутьян — некий отставной подьячий Тихон, человек с образованием, а потому вредный. Явился он к градоначальнику и, кланяясь, но с ехидством, спросил:

— А не проще ли, ваше высокоблагородие, фонари поставить?

Пыхтин посмотрел на него долго. Молча. С тем начальственным недоумением, за которым обыкновенно следует либо повышение, либо порка, а угадать наперед нельзя.

— Фонари, — произнес он наконец, и в голосе его зазвенела обида, — суть полумера. Фонарь светит тускло и в одном месте. А я желаю осветить все разом. Радикально. Дабы не осталось в городе ни единого темного угла, где житель мог бы уединиться со своею мыслишкой.

— Так ведь и города не останется, — заметил Тихон.

— Зато останется порядок, — отрезал бригадир. — Порядок, сударь мой, важнее города. Город есть скопление домов, а порядок есть скопление добродетелей. Ступай.

Тихона на всякий случай высекли — не за дерзость, а профилактически, как секут в Глупове от насморка, от засухи и от вольнодумства, каковые болезни начальство почитало родственными.

Между тем пожары входили во вкус. Пыхтин завел особую команду — не тушителей, а поджигателей, назвав ее изящно: «Комитет по распространению света». Члены комитета ходили с факелами, важные и упоенные сознанием пользы, и жгли по расписанию: понедельник — слободка, среда — посад, пятница — что бог пошлет.

Летописец глуповский отмечает в сем месте с некоторым удивлением, что население не только не роптало, но даже прониклось. Завелась мода: горожане стали сами выносить на улицу все ненужное — рухлядь, старые лапти, а иные, войдя в раж, и нужное, — складывать в кучи и ждать, когда придет Комитет и осветит. В этом видели знак благонадежности. Кто больше сжег, тот вернее слуга отечества.

Кончилось же все, как и все в Глупове кончается, — внезапно и не по разуму.

Одним прекрасным утром — а было это, помнится, на Ильин день, хотя летописец, как мы говорили, в датах путался, — загорелся сам присутственный дом. Загорелся не по расписанию и без ведома Комитета, отчего произошло замешательство: тушить или радоваться? Пока начальствующие лица решали этот тонкий вопрос, пламя решило его само.

Сгорело все. Дотла. И присутствие, и архив, и книга, куда заносилось просвещение, и сам Нестор Ферапонтович, который, по свидетельству очевидцев, до последней минуты стоял на крыльце и повторял: «Светло-то как! Господи, светло-то как!» — с выражением совершеннейшего блаженства на лице.

На пепелище глуповцы постояли, помолчали, поскребли в затылках. Было и вправду светло — небо расчистилось, солнце сияло над черным полем, где еще вчера стоял город.

— Ну вот, — сказал кто-то в толпе. — Достигли.

И, не найдя, что к сему прибавить, разошлись отстраивать Глупов заново — в том твердом убеждении, что новый начальник не замедлит, а с ним и новая идея, еще того лучше.

И они не ошиблись. Но это уже, как говорится, другая опись.