Печь номер два не остывает

Огонь — самый честный работник на свете. Не халтурит. Не спрашивает, кто ты был.

Двадцать лет я оператор в крематории под Балашихой. Печей у нас три, но живу я при второй — старой, «шестьдесят восьмого года», немецкой закалки. Я зову ее на «вы». Смешно, знаю. Но когда каждую ночь открываешь и закрываешь одну и ту же дверь, за которой полторы тысячи градусов, поневоле начинаешь с ней здороваться.

Люди боятся моей работы. Зря. Тут спокойнее, чем в поликлинике. Мертвые не жалуются, не опаздывают, не хамят. Живые куда страшнее — насмотрелся на родню у гроба, наслушался, как делят квартиру еще теплого покойника прямо в зале прощания.

Ем в обеденной каморке. Всегда одно и то же: докторская колбаса, черный хлеб, лук кольцами. Кофе не пью — от здешнего запаха любой кофе отдает не тем. Пью какао, детское, из железной кружки. Оно возвращает во времена, когда я еще не знал, чем пахнет остывающая печь.

Осень в этом году злая. «Что такое осень — это небо, плачущее небо под ногами», — крутится в приемнике, и по стеклу правда течет, размывая фонари на аллее. За окном — лес. Крематорий стоит на отшибе, у самой опушки, дальше только сосны, овраги да старый конезавод за ними, откуда по утрам тянет лошадью и сырой соломой.

В конце сентября начались странности с приемкой.

Привозят невостребованных — бывает, город отправляет безымянных, тех, кого некому хоронить. Обычно это оформлено, бумага к бумаге. Но три раза за месяц в разнарядке значилось «биоотходы, конезавод» — списанные лошади вроде как. Директор кивал: жгите, план по печи. А я, открывая мешки, находил там не лошадей.

Я двадцать лет в этом деле. Я знаю, как выглядит то, что осталось от человека. И знаю, что подростки так не пахнут землей, если их земле не предавали до меня.

Человек с конезавода приезжает сам. Тихий. Вежливый до оскомины. Зеленый «Москвич», всегда после темноты, всегда задом к моим воротам, чтоб удобнее выгружать. Он не смотрит в глаза. Он смотрит на печь. С нежностью, с какой я сам на нее смотрю, — и от этого у меня под ребрами ползет мерзкий холодок.

— Хорошо горит у вас, — сказал он однажды, грея руки о дверцу. — Дочиста. Ни следа. Это ж какое дело — ни следа не оставить.

— Кость остается, — ответил я. — Всегда остается. Мелю в прах, но она была.

Он тогда впервые посмотрел мне в лицо. Долго. И улыбнулся:

— Значит, надо молоть тщательнее.

Про пропавших мальчишек писали в районке. Ушел на рыбалку — не вернулся. Поехал на велосипеде к бабке — не доехал. Три штуки за лето, все с той стороны, где конезавод. Милиция искала в оврагах, в реке. В печи искать не додумались.

Сегодня он снова здесь.

Зеленый «Москвич» задом к воротам. Дождь лупит по крыше. Он выгружает мешок — тяжелый, я вижу по тому, как гнется спина, — и катит тележку ко второй печи. Моей.

— Оформим как лошадь, — говорит спокойно, стягивая перчатки. — Ты жги. Тебе-то что. Ты профессионал.

Я стою у пульта. Печь гудит, ждет. «В лужах разлетаются птицы с облаками», — поет приемник, и мне вдруг делается все ясно, до дурноты ясно: он привозит сюда не первый год. Он выбрал меня, потому что я тихий, как он. Потому что я умею закрывать дверь и не заглядывать.

— Открывай вторую, — говорит он и кладет руку мне на плечо. Тяжелую, лошадиную руку.

Я смотрю на мешок. Он еще... шевелится? Или это ветер дергает брезент. Или мне кажется. Или мне очень хочется, чтоб казалось.

— Печь номер два не остыла с прошлого раза, — говорю я и не узнаю свой голос. — Ей нужен... человек. Один.

Он смеется, довольный, что нашел своего.

А я думаю только об одном: дверца открывается наружу, и стоит он к ней спиной, и полторы тысячи градусов не спрашивают, кто ты был.

Огонь — самый честный работник на свете.

Сегодня, кажется, у нас с ним будет ночная смена на двоих.