Пастернак: как отказаться от Нобелевки и остаться в вечности

Представьте: вам звонят из Стокгольма и говорят, что вы получили Нобелевскую премию. Вы плачете от счастья, а через неделю пишете отказ под давлением собственного правительства. Добро пожаловать в жизнь Бориса Пастернака — человека, которого травили за гениальность и любили за то же самое.

Сегодня ему исполнилось бы 136 лет. И знаете что? Его роман «Доктор Живаго» до сих пор вызывает споры — уже не политические, а литературные. Одни считают его величайшим произведением XX века, другие — затянутой мелодрамой с хорошими стихами в конце. Но давайте по порядку.

Борис Леонидович родился 10 февраля 1890 года в Москве, в семье, где талант был чем-то вроде семейного вируса. Отец — известный художник Леонид Пастернак, рисовавший Толстого. Мать — пианистка, бросившая карьеру ради детей. Маленький Боря рос среди холстов, роялей и великих людей, заглядывавших на чай. Скрябин, Рахманинов, Толстой — обычная тусовка для московской интеллигенции того времени.

И вот что интересно: Пастернак сначала хотел стать композитором. Шесть лет изучал музыку, пока не решил, что абсолютного слуха у него нет. Потом увлёкся философией, даже учился в Марбурге у самого Германа Когена. Но и тут не срослось — вернулся в Россию и начал писать стихи. Поздновато для поэта? Ничего подобного. Иногда нужно попробовать всё остальное, чтобы понять, кто ты на самом деле.

Ранний Пастернак — это футуризм, сложные образы, синтаксические кульбиты. Его сборники «Близнец в тучах» и «Поверх барьеров» критики встретили с недоумением. Слишком сложно. Слишком странно. Но в 1922 году выходит «Сестра моя — жизнь», и литературная Москва падает к его ногам. Цветаева пишет ему восторженные письма. Маяковский признаёт равным. Мандельштам завидует — но красиво, по-поэтически.

А потом пришли тридцатые. Время, когда поэты исчезали в лагерях, а оставшиеся писали оды Сталину. Пастернак выживал как мог: переводил Шекспира, Гёте, грузинских поэтов. Переводы — это такая эмиграция внутри языка. Можно не писать про колхозы и пятилетки, если ты занят Гамлетом. И его переводы, между прочим, до сих пор считаются эталонными.

Но главное дело жизни Пастернак начал в 1945 году. «Доктор Живаго» — роман о враче и поэте, пережившем революцию и Гражданскую войну. Десять лет работы. Десять лет надежды и страха. Когда рукопись была закончена, советские издательства отказались её печатать. Слишком неоднозначный взгляд на революцию. Слишком много внимания к личности вместо коллектива. Слишком много религиозных мотивов.

И тут начинается детектив. Рукопись тайно вывозят в Италию. В 1957 году роман выходит на итальянском, потом на других языках. СССР в бешенстве. А в 1958 году — Нобелевская премия. Первая строчка телеграммы из Стокгольма: «Имею честь сообщить...» Пастернак ответил: «Бесконечно благодарен, тронут, горд, удивлён, смущён».

Через четыре дня он напишет другую телеграмму: «В связи со значением, которое придаёт Вашей награде то общество, к которому я принадлежу, я вынужден отказаться». Его исключили из Союза писателей. Травили в газетах. Организовывали собрания, где коллеги требовали выслать его из страны. Классическая формула: «Я Пастернака не читал, но осуждаю».

Он не уехал. Остался в Переделкине, в своём доме с террасой, выходящей в сад. Писал стихи. Принимал тех немногих друзей, кто не побоялся приходить. Умер через два года после скандала — 30 мая 1960-го. На похороны пришли сотни людей, хотя официально о смерти не объявляли. Нейгауз играл Шопена. Кто-то читал стихи. Власть сделала вид, что ничего не происходит.

Так в чём же величие «Доктора Живаго»? Не в сюжете — он местами рыхлый, полный совпадений, которые в любом другом романе назвали бы натяжкой. Величие — в языке. В том, как Пастернак описывает метель, или запах весны, или лицо любимой женщины. Юрий Живаго — это сам Пастернак, человек, который смотрит на катастрофу истории глазами поэта и видит в ней не только ужас, но и странную, болезненную красоту.

И конечно, стихи. Двадцать пять стихотворений в конце романа — это отдельное сокровище. «Зимняя ночь» со свечой, которая горела на столе. «Гамлет» с его «Гул затих. Я вышел на подмостки». «Август» с прощанием и преображением. Если вы не читали роман, прочитайте хотя бы их.

Сегодня Пастернака проходят в школе, его дачу в Переделкине превратили в музей, а «Доктор Живаго» — обязательная часть списка «100 главных книг». Но настоящее признание — не в школьных программах. Оно в том, что люди продолжают открывать его книги не по обязанности, а по желанию. В том, что строчка «Свеча горела на столе» стала частью культурного кода.

Пастернак был человеком, который не умел врать в стихах. Не умел притворяться. Не умел писать то, во что не верил. За это его едва не уничтожили — и за это же он остался в вечности. Потому что литература помнит только честных. Остальных она выплёвывает, какие бы премии им ни давали при жизни.