Открытки для другой Ани

Первую она нашла на третий день.

Обычная открытка. Глянцевая, мост в тумане — а где такой мост, не написано. На обороте четыре строки синими чернилами. Почерк мелкий, с наклоном влево. Будто писали второпях. Или левой рукой.

«Аня. Ты опять не закрыла форточку на кухне. Штора всю ночь билась о раму. Я слушал. Твой Л.»

Аня перечитала дважды. Потом еще раз.

Форточку она вчера правда забыла. И штора действительно стучала — она проснулась в четвертом часу, встала, прикрыла, ругнулась вполголоса и снова легла. Об этом не знал никто. Она живет одна. Квартиру на Кольцовской сняла в конце сентября, коробки еще стояли нераспакованные вдоль стены.

Логично было решить, что открытка не ей.

Ящики в подъезде древние, чугунные, номера стерлись до серого. Почтальоны путают — обычное дело. Прежнюю жиличку, сказала соседка с пятого, звали не то Аня, не то Аля. Съехала давно, еще до того, как меняли стояки. Вот тебе и накладка: кто-то пишет той, прошлой, а падает — этой.

Так Аня себе и объяснила. И почти успокоилась. Почти.

Вторая пришла через неделю.

«Аня. Два яблока купила, одно забыла на сиденье в двадцать шестом трамвае. Зеленое. Жалко. Твой Л.»

Она купила два яблока. Одно оставила на сиденье — вышла на своей, спохватилась уже на тротуаре, махнула рукой. Зеленое. Никто рядом не сидел; она специально запомнила пустой вагон, потому что в пустых вагонах всегда думается лучше.

Вот тут внутри у нее что-то дернулось. Как рыба на крючке — коротко, глубоко.

Она пошла к домоуправу. Толстая тетка в кабинете под лестницей, календарь за позапрошлый год, чайник. Аня спросила про старые ящики — кто в них кладет почту.

— Да никто уже лет пять, — тетка даже не подняла глаз. — Мы новые повесили, у входа, пластиковые. Старые закрасили. Их и не открыть, там петли к черту.

Аня спустилась. Пощупала свой ящик — тот, где номер совпадал с квартирой. Дверца была наглухо забита краской по кругу, толстым слоем, кисточкой. Она поддела ногтем — краска не поддалась. Ящик не открывался. Не открывался годами.

А открытки лежали внутри.

Она стояла и смотрела на щель для писем — узкую, в палец. Через такую открытка не пролезет. Ни за что. Она даже свернула трубочкой рекламную газетку, попробовала — застряла на середине.

Вечером она вытащила из-за батареи в спальне то, что нашла еще при переезде и сунула туда, чтоб не мешалось. Пачка старых писем, перетянутых аптечной резинкой. Она их тогда не читала — чужое. Теперь развязала.

1994 год. Тот же наклон влево. Те же синие чернила, только выцветшие до сиреневого. «Аня, я приходил, тебя не было, я ждал у подъезда до темноты...» Все — той, прежней. Все подписаны: «Твой Л.»

Значит, старая история. Значит, все это тянется откуда-то оттуда, из девяносто четвертого, застряло, как та газета в щели, и теперь падает не туда. Мертвая почта. Аня почти обрадовалась этому объяснению — оно было холодное, но твердое, за него можно держаться.

Одно не сходилось. Открытки писали про нее. Про эту Аню. Про яблоко из двадцать шестого трамвая, которого в девяносто четвертом и в помине не было — тот маршрут пустили три года назад.

Она решила караулить.

В пятницу села на подоконник в подъезде, напротив ящиков, с термосом и телефоном. Свет она гасить не стала. Мимо прошел сосед с собакой, потом парень с пиццей, потом стало тихо. Гулкая, вязкая тишина старого подъезда, где каждый скрип слышно на три этажа. Она смотрела на закрашенный ящик и не моргала.

Минут двадцать прошло. Или сорок. Или десять — кто там считал.

Она уснула.

Проснулась от холода. Телефон показывал 3:40. То самое время, когда она вставала закрывать форточку, — она это отметила краем засыпающего ума и не додумала.

В ящике лежала открытка. Новая. Она видела белый уголок в щели.

Аня достала ее — вытянула двумя пальцами, легко, будто ящик сам подал. На лицевой стороне была не картинка. Фотография. Их двор, снятый сверху, с высоты ее этажа — с того угла, где стоит ее окно. Сумерки, лужи, знакомая береза со сломанной веткой.

А на подоконнике ее кухни, на фотографии, сидел кот. Серый, мокрый, боком к объективу.

У Ани не было кота.

На обороте — три слова. «Я его впустил.»

Она поднялась к себе бегом, не чувствуя ступеней. Открыла дверь. В квартире пахло дождем и почему-то яблоками. Она прошла на кухню.

Форточка была открыта настежь. Штора не двигалась — воздух стоял.

На подоконнике, боком к ней, сидел серый кот. Мокрый. Он повернул голову — медленно, будто давно ее ждал, — и посмотрел прямо, спокойно, как смотрят на своих.

Форточку Аня в тот вечер не открывала. Она помнит точно. Она вообще к окну не подходила.