Осенний гость из тумана

Восковые люди честнее живых. Они не притворяются, что живы.

Меня зовут... впрочем, здесь меня зовут «мистер Ник» — так проще английскому языку, чем мое настоящее имя. Двенадцать лет я ночной смотритель в маленьком музее ужасов на задворках Уайтчепела, восточный Лондон. Днем сюда водят туристов пугаться за пару шиллингов, а ночью остаюсь я и они — восковые.

Я приехал из Питера давно, еще молодым. Думал, ненадолго. Осел. Лондон затягивает, как здешний туман: не заметишь, а уже по горло. Живу над лавкой на Коммершл-стрит, хожу на работу пешком через кривые улочки, где дома сходятся так тесно, что небо превращается в серую щель. Брусчатка, газовые фонари — их тут еще не все сняли, — и вечная сырость с Темзы, что пахнет илом и углем.

В каморке у меня чайник и патефон. Пью чай с молоком — привык, обангличанился. Ем что придется: рыбу с картошкой из бумажного кулька, соленый огурец из русской лавки за углом. По ночам ставлю пластинку — привезли земляки. Или английское, местное, злое: «London calling to the faraway towns... Now war is declared, and battle come down». Люблю эту вещь. Она про мой квартал больше, чем сами тут знают. Тут всегда объявлена какая-то война, и всегда кто-то падает в ночи.

Фигур у нас двадцать. Отравители, вешатели, разбойники с большой дороги. Я знаю каждую в лицо, знаю, у кого треснул воск на скуле, у кого фарфоровый глаз глядит чуть вбок. И есть номер семь.

Номер семь стоит в дальнем зале, у самого выхода на задний двор. Фигура в цилиндре, в черном пальто, с саквояжем — доктор не доктор, джентльмен не джентльмен. Табличку под ним хозяин нарочно оставил пустой: «Личность не установлена». Тот самый. Осени восемьдесят восьмого. Пять женщин в этом самом квартале, в этих самых переулках, где я хожу на работу. Их так и не нашли — того, кто. Он растворился в тумане, оставив только письма, подписанные «Из ада».

Восемьдесят восьмой давно прошел. А туман — нет.

Сегодня туман встал стеной. Такой густой, что фонари на Коммершл-стрит превратились в мутные луны, а собственных ботинок я не видел. В музее сыро, воск на холоде дубеет, лица делаются совсем как живые — мертво-живые.

Я обхожу залы с фонарем. Считаю. Раз, два... двадцать. Все на местах. Гашу свет, иду в каморку, ставлю чайник. «Battle come down», — тянет патефон.

И тут я слышу.

Шаг. Один. В дальнем зале, где номер семь.

Восковые не ходят. Это первое правило моей спокойной работы. Я беру фонарь, иду. Сердце — нет, не сжалось, оно просто стало очень громким, будто кто-то бьет в него изнутри кулаком.

Номер семь стоит не там.

Я оставил его лицом к стене — так хозяин велит на ночь, чтоб воск не выцветал от уличного света. Сейчас он повернут ко мне. Цилиндр, черное пальто, саквояж у ноги. И глаза — фарфоровые, я сам их протирал, — глядят прямо. В меня.

— Опять шутки, — говорю вслух, по-русски. Голос дрожит. — Дуг, если это ты, я тебя...

Но Дуг, дневной сторож, ушел в шесть. Я сам запер за ним дверь. Единственный ключ у меня в кармане, я чувствую его бедром, холодный.

В зале пахнет не воском.

Пахнет улицей. Сырым туманом, углем, чем-то железным и теплым, чего в запертом на ночь музее взяться неоткуда. Я делаю шаг. Свет фонаря дрожит на лице номера семь — и мне кажется, нет, я вижу: на воске выступила испарина. Капли. Будто он вошел сюда с холода. Будто он только что шел по улице в этом тумане, как ходил сто с лишним лет назад, и как ходит, оказывается, до сих пор — каждую осень, когда туман встает стеной, а я по глупости остаюсь тут один.

Саквояж у его ноги приоткрыт.

Я не хочу смотреть, что внутри. Но фонарь сам опускается, свет заползает в черную щель между кожаными боками, и там что-то поблескивает — узкое, длинное, начищенное.

«London calling», — доносится из каморки, все тише, будто патефон уносят от меня по коридору. — «...and I live by the river».

Я пячусь к двери. Ключ в кармане. Один ключ. Заперто изнутри.

А восковой джентльмен под номером семь склоняет голову набок — вежливо, по-докторски — и делает ко мне первый шаг из тумана, что нанес на своих плечах прямо сюда, в мой тихий музей, из осени тысяча восемьсот восемьдесят восьмого года.