Обои, или Как одна знающая дама мне новоселье остудила

Комнату мне дали в марте — в тот год, когда весна пришла рано и грязно, и все ходили счастливые, потому что зима кончилась, а лето еще не обмануло.

Не квартиру, нет. Комнату. Но свою, отдельную, с окном во двор и с обоями, о которых, собственно, и весь сказ.

Обои были голубые. С букетиками. Мелкими — не то незабудки, не то просто кто-то прошелся по светлому полю тихой рукой и накапал синевы. Прежняя жиличка, говорят, померла тут же, при этих самых обоях, в глубокой старости и полном довольстве. И я решила, что это хороший знак. Раз человек при таких обоях до девяноста дожил — значит, обои правильные.

Я въехала и первую неделю ничего не делала. Только сидела и смотрела на стену. Как в театре.

Потом позвала гостей.

Новоселье, братцы, — дело тонкое. (Тьфу, не братцы; это я от соседа заразилась, он все «братцы» да «братцы».) Новоселье — дело деликатное. Позовешь мало — обидятся те, кого не позвал. Позовешь много — сядут на единственный стул по очереди и будут коситься на пирог, которого на всех не хватит.

Я позвала пятерых. И среди них — Зинаиду Феликсовну.

Зачем я ее позвала — до сих пор не пойму. Есть такие люди, которых зовешь не потому, что хочешь их видеть, а потому, что не позвать — страшнее. Зинаида Феликсовна служила закройщицей в ателье на Литейном, но держалась так, будто заведовала всей мировой красотой лично и по совместительству.

Гости пришли. Сели. Хвалили комнату — искренне, тепло, как хвалят у бедного, но чистого хозяина. Марья Павловна сказала, что окно чудесное. Костя-студент сказал, что потолки высокие. Кто-то похвалил половицы.

И тут Зинаида Феликсовна встала.

Она подошла к стене — медленно, как доктор подходит к больному, которого уже, в общем, отпели. Приложила к обоям два пальца. Отступила. Прищурилась. И произнесла — негромко, но так, что чай у всех разом остыл:

— Голубое. С букетом. При северном-то окне.

И замолчала.

— А что? — говорю. — Что не так?

— Милая моя. — Она вздохнула так, что стало ясно: я безнадежна, но она добрая и потому потерпит. — Голубое при северном окне — это же холод. Это же погреб. Вы тут душой мерзнуть будете. А букет? Букет мелкий. Мелкий букет крадет комнату. Вам нужен рисунок вертикальный. Теплый. Бежевый, в полоску. Тогда потолок пойдет вверх — и вы вместе с ним.

Куда я пойду вместе с потолком, я не поняла. Но остальное поняла отчетливо: обои мои — беда. И жиличка, стало быть, дожила до девяноста не благодаря им, а вопреки. Из последних, можно сказать, сил.

Гости разошлись. Пирога, кстати, хватило — даже осталось, что для новоселья прямо позор.

А я осталась одна. С обоями.

И — вот что обидно — смотреть я на них теперь не могла. Те же голубые букетики, что неделю назад пели мне колыбельную, глядели теперь с укором. Холод. Погреб. Мелкий букет крадет комнату. Я лежала на кровати и физически чувствовала, как рисунок таскает у меня квадратные аршины.

Спала плохо. Мерзла душой, как обещано.

Переклеить — денег нет. Бежевый в полоску, вертикальный, теплый — это ж целое состояние, да мастер, да клейстер, да неделя вверх дном. А жалованья моего — сорок два рубля, и половина уже расписана до самой Пасхи.

И тогда я сделала вот что.

Был у меня ковер. Маленький, вытертый, с оленем — достался от тетки вместе с нравоучениями. Олень был кривой и косил одним глазом, но ковер был большой. И я его повесила. Прямо на самое голубое, самое холодное, самое ворующее место. Вбила гвоздь — криво, с третьего раза, отбив себе палец, — и повесила.

Стало, между прочим, тепло. И душе тоже.

А через месяц зашла Зинаида Феликсовна. По делу — принесла выкройку, которую я не просила. Вошла, села, оглядела комнату своим закройщицким глазом, что кроит человека заодно с обстановкой.

И — просияла.

— Ну вот, — говорит. — Вот теперь я вас узнаю. Видите, как все переменилось? Тепло. Уютно. Комната задышала. Я же говорила: чуть-чуть вкуса — и человек преображается. Убрали вы это свое голубенькое — и сразу видно культурного человека.

Я посмотрела на оленя. Олень косил глазом на Зинаиду Феликсовну.

За ковром, под ковром, вокруг ковра — везде было все то же голубое. С букетиками. Никуда оно не делось. Я его просто больше не видела.

— Да, — говорю. — Убрала. Намучилась, но убрала.

И налила ей чаю.

С тех пор, братцы... то есть, простите, с тех пор я знаю про счастье одну важную вещь. Оно никуда не девается оттого, что кто-то умный назвал его холодным погребом. Оно просто ждет, пока ты повесишь на него что-нибудь. Хоть кривого оленя.

Главное — не забыть, что оно там. За ковром. Живое. Голубое. С букетиками.