Невыданный заказ

Пятна бывают разные.

Вино отходит легко, если не тянуть резину. Кровь — хуже, но тоже ничего, главное замывать холодной, не горячей; горячая заваривает ее намертво, потом хоть выбрасывай вещь. Мазут — лотерея. А вот запах чужого жилья, тот, что садится на воротник, — его не берет ни один растворитель. Я пробовала. Девять лет пробую.

Химчистка «Радуга» занимает угол на первом этаже панельной девятиэтажки, окнами в глухой двор. Проспект в двух шагах, а у нас тихо, как в чулане. Приемка, за ней цех с барабанами и прессом, за цехом — длинная комната с вертушкой, куда вешают готовое в целлофане. Я сижу на приемке. Таня работает на барабанах. Больше никого — закрыли ставку, сократили, что там еще придумали в головной конторе.

Учет у нас простой. Принял — пробил квитанцию, повесил бирку с номером. Выдал — снял бирку, отметил в компьютере. Вечером пересчитываю вешалки и сверяю с программой. Сходится всегда. Я на этом собаку съела.

А тут не сошлось.

Семнадцать вещей в программе. Восемнадцать на вертушке. Я пересчитала трижды, потому что цифры врать не умеют, врут люди. Люди — сплошь и рядом. Восемнадцать.

Лишним оказалось пальто. Серое, драп в елочку, мужское, размер большой. Старого кроя — такие носили, когда я еще в школу ходила. Бирки нет. В целлофан не завернуто, хотя у нас все готовое в целлофане, иначе пылью возьмется. Висит с краю, будто его туда подвинули, чтоб не мешало.

Я спросила Таню. Таня пожала плечами: не мое, я драп не чистила с прошлой зимы. По программе — ничего. Пусто. Как будто пальто нет вовсе, а оно есть; я его трогаю, оно колется ворсом, пахнет нафталином и еще чем-то, не разобрать.

Повесила обратно. Решила — чей-то старый заказ, затерялся, выплывет хозяин. Выплывают же иногда через год.

Никто не выплыл.

Зато утром я заметила подол. Мокрый. Снизу сантиметров на десять пальто было темным от влаги, тяжелым, как будто кто-то шел в нем по мокрому снегу и только зашел с улицы. Я потрогала — холодное, живое такое холодное, не из шкафа. На полу под ним — лужица.

Батарея, подумала я. У нас труба под вертушкой идет, старая, вся в наростах. Капнуло, натекло, подол напитался. Логично же. Я даже нашла, где капает — хомут на стыке подтекал, еле-еле, но подтекал. Подставила тазик. Пальто повесила сушиться на край, подальше от трубы.

Утром подол был снова мокрый. Тазик — сухой. Хомут — сухой. А пальто хоть выжимай.

Я не из пугливых. Я из тех, кто лезет проверять, а не креститься. Полезла в архив.

У нас в подсобке стоят старые гроссбухи, бумажные, за те годы, когда программы еще не было, писали от руки. Пыльные, корешки осыпаются. Я их листала полдня, пока Таня крутила барабаны и косилась на меня как на дуру. Нашла.

Пальто серое, драп, мужское. Запись карандашом, выцветшая. Принято — и дата. Дата меня прибила не сразу, я сперва прочитала строчку с фамилией. Фамилия была моей. Девичьей, маминой. И адрес — тот дом на Чапаева, где я росла, где мама прожила до самого конца.

А дата приемки — тот день, когда ее не стало. Весна, распутица, я тогда мужское драповое пальто отца как раз и сдала, не помню куда, в какую-то чистку, голова была не тем занята.

Совпадение. Фамилия распространенная, у нас полгорода таких. Адрес — ну мало ли одинаковых адресов по стране. Я себе это проговорила вслух, чтоб покрепче держалось. Таня спросила, с кем я разговариваю. Ни с кем, говорю.

В тот вечер я осталась одна. Заперла дверь на оба замка изнутри — у нас так положено, когда сдаешь кассу. Окна глухие, решетки. Мышь не проскочит.

Сидела, пила чай. Чай остыл. Он и горячим у нас не ахти — вода из бачка пахнет хлоркой.

Свет на вертушке я не гасила. Пальто висело с краю, серое пятно среди белого целлофана. Я смотрела на него, пока не заслезились глаза, и ничего не происходило. Ничего. Я даже задремала на стуле, стыдно сказать.

Проснулась от сквозняка.

По щиколоткам тянуло холодом, как будто дверь открывали. Дверь была заперта — я проверила, оба замка, язычки на месте. А на полу, от вертушки к двери, шли следы. Мокрые. Женские, по размеру — маленькая нога, каблучок. Они шли от того места, где висело пальто, к порогу — и обрывались у запертой двери. Наружу. Не внутрь. Наружу.

Пальто висело на месте. Подол был сухой. Впервые за неделю — совершенно сухой.

Я подошла и уткнулась в него лицом, сама не знаю зачем. И тогда поняла, что это за второй запах, который я не могла разобрать с самого начала, сквозь нафталин.

Крем «Балет». В синей баночке. Мама мазала им руки и лицо на ночь, всю жизнь, я этот запах знаю, как свое имя.

Пальто я на следующий день выдала. Пришел мужчина, пожилой, назвал номер, которого нет в программе, — просто назвал, и я почему-то не стала спорить. Снял с вертушки, перекинул через руку, поблагодарил. Лица я не запомнила. Квитанцию он мне не отдал, а я не попросила.

Вертушку я теперь пересчитываю каждый вечер. Сходится. Семнадцать, семнадцать, семнадцать.

Только по утрам, когда отпираю, у порога иногда стоит лужица. Маленькая. Будто кто-то потоптался, стряхивая снег с сапог, и ушел. А снега на улице нет — октябрь, сухо.

Я ее вытираю и открываю смену.