Последний дубль

Мертвую ткань видно сразу.

Я костюмерша в Доме пионеров уже тридцать лет, Невинномысск, на Кубани, и руки у меня умнее головы. Живая рубашка мальчишки — она изношена весело: протерта на локтях, прожжена искрой у костра, ворот захватан, пахнет потом и речкой. Она дышит. А мертвая ткань — это когда вещь чистая, выглаженная, без единого следа хозяина. Будто ее и не носил никто. Будто купили, положили и забыли, зачем.

Такие он мне и приносил.

Руководитель нашего туристского клуба. Красивое имя было у клуба, звонкое, из первых букв каких-то хороших слов. И сам он красивый — не лицом, а повадкой. Не пил. Не курил. Говорил ровно, негромко, детей за руку не хватал, не орал на них, как другие. Мамаши в очередь стояли, чтоб их оболтуса взяли в поход. Фотография его висела на доске почета, у самого входа, под стеклом, и он проходил мимо каждое утро, даже не глядя. Зачем глядеть. Он и так знал, что он там.

Клуб ходил в походы и снимал кино. Самодеятельное, про смелость. Про то, как пионер не боится высоты, падения, темноты. Он сам снимал, сам ставил "трюки". Говорил детям красивые слова про силу воли, про то, что надо уметь терпеть, уметь "отключаться". Гипнотизировал даже — в шутку, на сцене, усыплял кого-нибудь из зала под аплодисменты. Дети обожали. Как здорово, пели они потом у костра, как здорово, что все мы здесь сегодня собрались.

"Изгиб гитары желтой ты обнимаешь нежно..."

А я сидела в костюмерной и штопала.

Белые рубашки без хозяев. Пионерские галстуки, порванные не по-детски — не зацепил за гвоздь, а будто кто тянул и тянул за концы, пока не лопнет. Он приносил их спокойно, клал на стол: "Зинаида Петровна, подшейте, пожалуйста. Реквизит для съемки". И улыбался. Реквизит.

Один раз он забыл у меня коробку.

Обычная коробка из-под фотобумаги, тяжеленькая. Я заглянула — не из любопытства, просто спросить, нужна ли. А там ремни. Бельевой шнур, свернутый аккуратно, кольцами, как моряк вяжет. И значки. Горсть пионерских и комсомольских значков, разных, старых и новых, собранных как коллекция. Только коллекции собирают по одному. А тут их было много сразу. С разных грудей.

Я закрыла коробку и сделала вид, что ее не было.

Потому что была весна, и пропал Сережа Л. — из нашего же клуба, тихий, конопатый, любил проявлять пленку в темной комнате. Пошел с руководителем "на съемку", вдвоем, в лесок за химкомбинатом, где тополя и старый карьер. Руководитель вернулся. Сережа — нет. Сказали в милиции: убежал из дома, бывает, переходный возраст. Мать его выла под окнами Дома пионеров три дня. Потом перестала.

А он на другой день принес мне чинить курточку.

Сережину.

Я узнала — на рукаве у Сережи была моя же заплатка, прошлогодняя, я ее фигурно пришила, уголком. Он положил курточку на стол, разгладил ладонью и сказал ровно, глядя мне в самые глаза:

— Мальчик оставил. Будет новенькому. Подшейте рукава, он покороче.

Под ребрами у меня стало мокро и холодно.

Я взяла курточку. Кивнула. Что мне было делать — закричать? Он стоял между мной и дверью, большой, спокойный, не пьяный, не псих с улицы, а уважаемый человек с фотографией под стеклом, и если б я закричала, сбежались бы люди и увидели истеричку-костюмершу, которая обвиняет лучшего педагога города в том, что у него Сережина курточка. Которую Сережа "оставил".

— Вы что-то бледная, Зинаида Петровна, — сказал он, не отходя. — Вам нехорошо? Я провожу.

— Нет, — говорю. — Мне хорошо.

И начала шить. Руки тряслись, а я вдевала нитку и шила, и он стоял и смотрел, как я шью, минут пять. Или десять. Или три — я не считала, я молилась, чтоб он ушел. Он смотрел на мою шею, на то, как ходит игла, и я чувствовала этот взгляд затылком, будто кто вел по коже холодным ногтем. Он прикидывал. Я точно знаю, что он прикидывал — так же, как прикидывал с коробкой, со шнуром, с кольцами.

Потом за ним пришли из клуба — зовут, автобус подали. И он ушел. Обернулся в дверях, улыбнулся своей доброй улыбкой.

— Спасибо. Вы золото.

Я дошила. И уволилась через месяц, наплела про давление, про дочку в Армавире. Он даже не удивился.

Поймали его нескоро. Годы прошли. И когда поймали, город не поверил: как же так, он же детей любил, он же не пил, не курил, тихий. Соседка по лестнице говорила в камеру: "Такой приличный мужчина, кто б мог подумать".

А я могла.

Потому что мертвую ткань видно сразу. И руки у меня до сих пор помнят ту заплатку уголком.