Нас было двое на всю Гагру

В Гагре ноябрь пахнет мокрым самшитом и ржавчиной.

Море здесь не синее, как на открытках. Оно серое, тяжелое, оно дышит в тебя солью и холодом, и по вечерам, когда с гор сползает туман, становится совсем черным — будто кто-то вылил на берег чернила.

Я приехала снимать мертвые отели. Работа такая — фотограф заброшки. Санаторий «Скала», старый, сталинский, с колоннами и лепниной, которую отбивали дождями шестьдесят зим подряд. Администратор, толстая Циала с золотым зубом, дала мне ключ от двести седьмого и сказала одно: «На третий не ходи, дочка. Там один живет. Платит — не твое дело сколько».

Платит. В отеле, который официально закрыли в сентябре.

Я, конечно, пошла.

Не сразу — через три дня. Я снимала колоннаду на Приморском бульваре, замок принца Ольденбургского, заросший бугенвиллеей, старый вокзал с башенкой, где из касс растут деревья. Я ела хачапури в единственной открытой пекарне у ресторана «Гагрипш» — том самом, деревянном, что собрали без единого гвоздя еще при царе. И каждую ночь, возвращаясь, видела свет. На третьем. Одно окно. Тусклое, желтое, как больной глаз.

Он зажигал его в двенадцать. Гасил в четыре.

Я засекала.

В ту ночь я не выдержала. Поднялась. Лестница в «Скале» широкая, мраморная, с перилами, по которым когда-то скользили руки отдыхающих в белых костюмах — а теперь скользила только моя, в перчатке, потому что отопления не было и стены дышали ледяным сквозняком.

Дверь триста первого была приоткрыта.

— Заходите, — сказал голос изнутри. Спокойный. Будто меня ждали все эти три дня. — Я вас слышу с первого вечера. Вы ходите, как кошка, которая боится намочить лапы.

Его звали Артур.

Потом он скажет, что это не настоящее имя. Но это будет потом.

А в ту ночь я просто стояла в дверях номера, где горели две свечи и пахло кофе — настоящим, сваренным на спиртовке, — и смотрела на человека лет сорока, с проседью на висках и шрамом, рассекавшим бровь. Красивого той опасной красотой, от которой хочется не отвести взгляд, а, наоборот, подойти ближе и проверить — горячо ли.

— Вы тоже снимаете мертвое? — спросила я, кивнув на стол, заваленный бумагами.

— Я его сторожу, — ответил он и улыбнулся так, что у меня под ребрами что-то дернулось, как рыба на крючке.

Кофе был крепким. Разговор — длинным.

Он знал про «Скалу» все. Знал, в каком номере в пятьдесят третьем застрелился директор. Знал, что под колоннадой есть ход к морю, которым пользовалась местная контрабанда. Знал, где в парке цветет магнолия, не понимающая, что уже ноябрь, что уже холодно, что цвести незачем.

— Как вы, — сказал он и посмотрел на меня.

И я ушла. Быстро. Потому что холодок под ребрами стал вдруг не холодным, а наоборот.

*

Мы стали встречаться каждую ночь.

Звучит пошло. На деле — мы гуляли. По пустой, вылизанной штормом набережной, мимо колоннады, подсвеченной одним уцелевшим фонарем. Он показывал мне Гагру, которую знал наизусть: поворот на старую Гагру, где улочки карабкаются в гору к крепости Абаата; чинару, под которой, по его словам, сидел еще Горький; заброшенный ресторан «Гагрипш», куда он однажды провел меня через окно, и мы сидели в темном зале под пыльной люстрой, и он рассказывал, как здесь танцевали до войны.

До какой войны — он не уточнял. Их тут было много.

Было в нем это. Трещина. Он смеялся, а глаза оставались где-то далеко, за морем, за той чертой, где вода встречается с небом и обе — черные.

— Ты от кого прячешься, Артур? — спросила я однажды. Прямо. Мы стояли на пирсе, ветер рвал волосы, море било в сваи.

Он долго молчал.

— От тех, кому я был должен, — сказал наконец. — И отдал. Почти.

— Почти?

— Остался один долг. Но его деньгами не закроешь.

И поцеловал меня.

Соленый был поцелуй. Соль, кофе, что-то горькое — миндаль? табак? — и под всем этим такая отчаянность, будто целует в последний раз. Я вцепилась в его куртку. Пирс качался. Или это я качалась. Или весь город, вся мертвая Гагра, со всеми своими колоннами и чинарами, кренился в эту черную воду вместе с нами.

*

Циала перестала со мной здороваться.

На пятый день, когда я спустилась за хлебом, она поймала меня у входа, схватила за локоть горячими пальцами и зашипела:

— Уезжай. Слышишь? Автобус в Сухум в семь. Уезжай, пока светло.

— Почему?

— К нему приехали. Вчера. Две машины. Я видела. — Она перекрестилась на абхазский манер, странно, слева направо. — Он не сторож, дочка. Он тут не сторожит. Он тут хоронится.

Я побежала на третий.

Номер был пуст. Свечи, кофе, бумаги — все исчезло, будто и не было человека. Только на подоконнике, там, где он любил сидеть, лежала фотография. Старая, глянцевая. Санаторий «Скала» в год постройки, белый, нарядный, полный света. А на обороте — его почерком, который я уже знала по запискам, что он оставлял мне под дверью:

«Я и правда сторожил. Тебя. Чтобы они не нашли тебя рядом со мной. Уходи колоннадой к морю, там ход. Он открыт. Не оборачивайся на свет на третьем этаже — его буду зажигать уже не я».

Я стояла и смотрела на черное окно.

Двенадцать ночи.

Свет не зажигался.

А внизу, у колоннады, заурчал мотор. Фары полоснули по мраморным ступеням, выхватив из темноты тощую рыжую кошку — ту самую, что всю неделю ходила за нами по пятам. Кошка не шевельнулась. Смотрела вверх. На третий.

Я пошла к морю. Ходом, как он велел. Соль, темнота, плеск где-то совсем близко.

И только на берегу, когда Гагра осталась за спиной — вся, с колоннадой, с мертвым вокзалом, с цветущей зря магнолией, — я поняла, что так и не спросила самого главного.

Кого он любил. И кого убил.

И почему, Господи, почему я до сих пор жду, что однажды в каком-нибудь другом мертвом городе снова увижу желтый свет в окне, которое должно быть темным.