Между километровыми столбами

Путевой обходчик знает перегон лучше машиниста. Машинист пролетает, а я иду. Пешком. Двадцать лет, восемь километров туда, восемь обратно, шпала за шпалой, под Шахтами, в Ростовской области, где терриконы стоят по горизонту черными пирамидами и в жару от них пахнет горелым.

Меня зовут Семен. Я простукиваю рельс молотком на длинной ручке и по звуку слышу, здоров он или треснул. Здоровый поет чисто. Больной отвечает глухо, как человек, который врет.

Рельса гудит перед поездом заранее. Приложи ладонь — и за минуту до того, как из-за поворота вырвется электричка, металл начинает дрожать, тонко, у самого края слуха. Я к этому привык. Меня другое не отпускает.

Лесополоса.

Вдоль насыпи с обеих сторон идут посадки — узкие полосы акации и клена, их когда-то сажали от снега и суховея. Днем в них душно и сухо трещат кузнечики. Но тени в этих посадках стоят даже в полдень — плотные, косые, будто их забыли убрать после ночи. Люди срезают через лесополосу дорогу от платформы к поселку. Особенно вечерами. Особенно те, кто едет один.

Я его приметил года три как.

Мужчина неприметный. В очках. С портфелем, из тех дерматиновых, что носили учителя и снабженцы. Выходит из вечерней электрички — не на своей станции, всегда на разных, будто путает, — и не идет к поселку по дороге, как все. Сворачивает в посадки. Всегда следом за кем-нибудь. За женщиной с сумками. За подростком с плеером. За тем, кто помоложе, помягче, поодиночке.

Я обходчик. Мое дело — путь. Не люди. Так я себе говорил.

В тот вечер над степью висел низкий закат, красный, как раскаленная заслонка. Я шел своим перегоном, между двести шестым и двести четырнадцатым столбами, и в кармане у меня хрипел приемник — поймал городскую волну, и сквозь помехи пробивалось знакомое, с надрывом:

«Этот поезд в огне, и нам некуда больше бежать...»

И тут я услышал из посадки другое.

Не кузнечиков. Не ветер. Короткий звук — будто кто-то охнул и захлебнулся. Раз. И тишина, набитая до отказа, как вата в ушах.

Я полез в лесополосу.

Ветки хлестали по лицу, под ногами хрустела сухая земля, солнце уже провалилось за терриконы, и в посадке стало темно разом, как в погребе. Я шел на звук и на запах — потому что пахло вдруг чужим: землей, вскопанной наспех, и чем-то еще, теплым, железным, от чего сводит горло.

На прогалине, между двух акаций, он сидел на корточках. Спиной ко мне. Очки он снял — они лежали рядом, дужкой вверх, поблескивая в последнем свете. Портфель раскрыт. И он что-то делал, наклонившись, сосредоточенно, аккуратно, как человек за привычной работой. Как я над рельсом.

Рядом на земле белела чья-то кроссовка. Одна.

Я не крикнул. Горло не пустило. Я стоял, сжав молоток, и рельса за спиной у меня, там, на насыпи, вдруг загудела — тонко, у края слуха. Поезд. За минуту до.

Он услышал гудение раньше меня. Или почувствовал взгляд. Медленно повернул голову — не всем телом, только шеей, — и посмотрел на меня снизу вверх, из темноты, без очков, близоруко щурясь. И улыбнулся мне. Не зло. Устало. Как коллеге, которого не ждал на своем участке.

— Иди, — сказал он тихо, буднично. — Иди отсюда, путеец. Тут не твое. У тебя рельса поет — вон, слышишь? Работай. А это, — он повел рукой над прогалиной, ласково, — это моя посадка.

И снова наклонился. Спокойно. Будто меня уже нет.

Поезд вырвался из-за поворота, ударил фарами по насыпи, и на секунду в лесополосе стало светло, как днем, — и я увидел на прогалине все. Все, что не буду вам описывать, потому что об этом нельзя рассказывать вслух, а можно только держать в себе, как больной рельс держит трещину.

Я вышел на насыпь. Пропустил состав — восемь вагонов, лица в окнах, чьи-то, живые, читают, спят, смотрят в темноту и не видят, что в темноте на них смотрят в ответ. И пошел своим перегоном дальше. Простучал рельс. Здоровый пел чисто.

Милицию я вызвал с переезда. Приехали. Искали. Нашли посадку пустой: ни портфеля, ни очков, ни того, что было между акаций. Только вскопанная земля да одна детская кроссовка, которую списали на «выброшенную».

Он ходит до сих пор.

Выходит из вечерней электрички — на разных станциях, будто путает. Сворачивает в посадки. Всегда следом за кем-нибудь одиноким. А я хожу свой перегон и слушаю рельсу. И теперь, приложив ладонь, я жду не только поезда. Я жду, когда металл дрогнет не от состава — а от шагов, которые идут ко мне вдоль насыпи. Следом. За мной. Одиноким.