Лоренс Стерн устроил литературный скандал раньше всех: почему его книги звучат как интернет

Сегодня 258 лет со дня смерти Лоренса Стерна, а он всё ещё пишет так, будто вчера захватил чужой микрофон. Открываешь «Тристрама Шенди» и вместо почтенного классика получаешь литературного хулигана: сбивает тему, спорит с собой, дразнит читателя. Не роман, а дерзкий срыв лекции.

И это не милый антиквариат. Стерн провернул трюк, который потом будут продавать как великое открытие модернисты и постмодернисты: сломал прямую линию сюжета и сделал из отступления главное событие. Скандал? Ещё какой. Только очень умный.

Стоп.

«Жизнь и мнения Тристрама Шенди, джентльмена» притворяется биографией, но ведёт себя как человек, который вышел за хлебом и к вечеру рассказал вам про устройство мира, семейные нелепости, акушерство, носы, имена, ранения, хобби дяди Тоби и бог знает что ещё. Сам Тристрам, что особенно смешно, долго не может даже нормально родиться внутри собственного романа. Такой саботаж формы в 1759 году выглядел почти как литературное хулиганство с отягчающими.

А теперь внимание к деталям, потому что Стерн был не просто болтуном, а хитрым формалистом. У него есть чёрная страница в память о смерти пастора Йорика, есть мраморная страница, есть пустая страница, которую читателю предлагают мысленно заполнить самому; и вся эта типографская наглость появилась задолго до того, как слово «эксперимент» стало пропуском в приличное интеллектуальное общество. Он буквально показывал: книга — это не только история, но и предмет, и жест, и подмигивание. Бумага тоже умеет шутить.

Поэтому Стерн сегодня кажется пугающе современным. Его проза работает по логике нашего мозга, а не школьного плана: мысль скачет, цепляет побочный звук, уходит в сторону, возвращается с трофеем, опять спотыкается. Примерно так мы и живём — между вкладками, уведомлениями, чужими репликами, внезапными воспоминаниями и дурацкими мемами. Если говорить грубо, «Тристрам Шенди» местами похож на интернет до интернета; если точнее — на сознание, которое устало притворяться линейным.

Но Стерн не исчерпывается фокусами. «Сентиментальное путешествие» — вещь тоньше и коварнее. Йорик едет по Франции и Италии не как примерный турист, а как человек, у которого кожа снята с нервов: его задевают интонации, жесты, паузы, неловкие встречи, случайные лица. Там, где другой писатель устроил бы каталог достопримечательностей, Стерн устраивает проверку на человечность. И вдруг выясняется неприятное: сострадание начинается не с красивых деклараций, а с того, заметил ли ты чужую заминку и не прошёл ли мимо.

При жизни это тоже сработало как маленькая культурная бомба. Первые тома «Тристрама Шенди», выходившие с 1759 по 1767 год, сделали Стерна знаменитостью; его читали жадно, цитировали, ругали, передразнивали. Одни видели в нём прелестного остроумца, другие — опасного разболтанного типа, который портит вкус публики. Нормальная реакция на автора, после которого старый роман вдруг начинает казаться слишком прямым, слишком прилизанным, слишком вежливым. И да, чуть-чуть мёртвым.

Ещё одна штука, за которую его стоит любить, — юмор без дешёвой гримасы. Дядя Тоби с его игрушечными фортификациями смешон и трогателен сразу; Уолтер Шенди, бесконечно строящий великие теории обо всём на свете, вообще будто вылез из сегодняшней ленты комментариев. Стерн понимал важную вещь: человек нелеп не потому, что глуп, а потому, что слишком старательно объясняет жизнь, которая не желает помещаться в аккуратную схему. Вот откуда у него этот смех — не ледяной, а живой, с занозой.

След его влияния тянется далеко. Без Стерна труднее представить Дидро, Жана Поля, Джойса, Вирджинию Вулф, Набокова, Флэнна О'Брайена и целую толпу современных авторов, которые ломают повествование, разговаривают с читателем, играют с полем страницы и делают вид, будто это выросло само. Не выросло. Стерн раньше многих понял, что роман может не маршировать, а прихрамывать, петлять, замирать, внезапно хохотать. И от этого становится только точнее.

Темнота.

Есть и совсем бытовое доказательство его живучести. Современный личный эссеист, стендап-комик, автор автофикшна и даже хороший колумнист в интернете работают на территории, которую Стерн когда-то уже разметил: личный голос важнее мнимой объективности, отступление может быть смыслом, интонация способна нести сюжет не хуже фабулы. Он показал, что тексту разрешено дышать, сбиваться, ехидничать, признаваться в слабости. В XVIII веке это выглядело фокусом. Сейчас — как инструкция по выживанию в шумном мире.

Самое резкое в его наследии даже не форма, а разрешение на свободу. Стерн как будто сказал будущей литературе: хватит строить из себя идеально воспитанного собеседника. Можно перебивать себя. Можно вставлять странные отступления. Можно шутить в момент, когда вроде бы положено держать лицо. Можно признаться, что рассказчик болтлив, ненадёжен, самолюбив, жалок — словом, живой. Сегодня, когда тексты либо отполированы до клинического блеска, либо нарочно корявы ради позы, эта честность бьёт сильнее любого академического почтения.

Вот почему годовщина смерти Стерна — не повод уныло смахнуть пыль с классики, а отличный момент для маленького литературного расследования. Кто научил роман вести себя как человек, а не как мебель? Кто показал, что сочувствие может быть острым, а остроумие — нежным? Кто ещё в XVIII веке понял, что прямая линия подозрительна, потому что человеческая голова так не работает? Ответ старомоден только по календарю. По нерву, по наглости, по свободе Стерн до сих пор наш современник — и, что особенно приятно, современник без скуки.