Капли для мужа

В ночную смену в аптеку заходят немногие. Температура у ребенка. Перебрал сосед. Схватило сердце — чаще всего схватило сердце. Я привыкла за шесть лет стоять за стеклом с полуночи до восьми, в этом ровном гудящем свете, под которым все лица одинаково серые.

Аптека наша — на проспекте, в Пскове, угловая, с синим крестом над дверью. Ночью город пустеет быстро. После двух — совсем тишина, только троллейбусные провода иногда щелкнут от ветра, да поливалка проедет летом.

Она появилась в ноябре.

Двадцать минут третьего — я потом сверила, всегда одно и то же время, минута в минуту. Маленькая старушка в клетчатом драповом пальто, каких теперь не носят, с круглым воротничком. Платок. Сумка-ридикюль на защелке. Подходила к окошку, здоровалась тихо, по-старому: «Доброй ночи, голубушка».

Брала одно и то же. Капли для сердца — валокордин, корвалол, что у нас было. «Мужу, — говорила. — Сердечко у него. Ночью-то и прихватывает».

Платила всегда без сдачи, под расчет. Отсчитывала монетки на блюдечко, аккуратно, столбиком. Благодарила и уходила в темноту за дверью.

И так — каждую ночь. Я привыкла к ней, как привыкают к бою часов за стеной. Даже ждала, грешным делом: придет в клетчатом своем пальто — и ночь будто надвое разломилась, половину отстояла.

Мы разговорились как-то. Февраль был, мело. Она пришла с снегом на плечах, я ей говорю: вы бы днем лекарство брали, зачем в этакую пору по улицам. А она улыбается: «Днем некогда, днем я при нем. Он днем спит спокойно, а к ночи мается. Я уж привыкла».

Имя спросила. Антонина Васильевна. Муж — Петр Григорьевич, всю жизнь на железной дороге, машинистом. «Пятьдесят один год вместе, — говорит. — Это сейчас так не живут». Адрес назвала сама, без спросу, — улица Яна Фабрициуса, дом такой-то, второй этаж, окна во двор.

А через неделю ее не стало.

То есть не стало — просто перестала приходить. Ночь, другая, третья. Я сперва не придала значения, мало ли — простыла, не вышла. Но пустое то место в двадцать минут третьего сосало под ложечкой хуже голода. Я поймала себя на том, что гляжу на дверь и жду.

И полезла проверить.

Адрес. Улица Яна Фабрициуса, дом она назвала точно. Я по работе отвозила туда как-то рецептурный заказ — район знакомый. И вот что: того дома нет. Снесли. Давно, пятиэтажку эту расселили и снесли еще в начале нулевых, на ее месте теперь парковка торгового центра, асфальт да разметка.

Я не поверила. Съездила днем, после смены, не поленилась. Стою на парковке, считаю по соседним домам, где мог стоять ее второй этаж с окнами во двор. Двора тоже нет.

Вот тут бы мне и перепугаться. Но я человек взрослый, в чудеса не верю, и объяснение нашлось сразу, едва отдышалась.

Старушка — одинокая, спутанная, из тех, у кого в голове прошлое живее настоящего. Таких немало. Живет где-нибудь поблизости, в новостройке у дочери, а ходит по ночам покупать капли несуществующему мужу, потому что в ее времени он еще жив, еще мается ночами, еще ждет ее с лекарством. Деменция, жалость одна. А потом слегла, и некому стало ходить. Обычная, в общем, печальная человеческая история. Я даже всплакнула над ней, честное слово.

Успокоилась.

А через месяц, разбирая кассу, я пересчитывала монеты — те самые, что копились в отдельной коробочке, которыми она платила. Я их почему-то не сдавала в банк, откладывала. Рука не поднималась смешать с остальными.

И вот сижу, перебираю. Рубли, пятаки, копейки.

Одна монета — старая. Пятьдесят копеек, но не наши, а те, советские, тяжелые, желтые. С гербом. Тысяча девятьсот шестьдесят первого года.

Я ее на свет повертела. Таких давно нет в обороте, их и в руках-то никто младше меня не держал. Но дело даже не в этом.

Монета была новенькая. Не стертая, не позеленевшая от времени — сияющая, с острым рантиком, будто только что с монетного двора. Будто ею ни разу не платили. Будто ее отчеканили вчера — в шестьдесят первом году, которого шестьдесят пять лет как нет.

Она холодная была, эта монета. Такая холодная, что пальцы ломило, — хотя пролежала в теплой коробке в теплой аптеке не одну неделю.

Я ее не выбросила. Лежит у меня дома, в шкатулке.

И знаете, что странно. С той ночи я иногда ловлю себя на том, что в двадцать минут третьего непременно поднимаю голову и смотрю на дверь. Жду. По привычке.

А недавно на блюдечке для сдачи — утром, принимая смену, — нашла еще одну такую же. Желтую, тяжелую, ледяную. Шестьдесят первого года.

Ночью я не работала. В ту ночь дежурила сменщица. Она клянется, что никого в клетчатом пальто не было и блюдечко с вечера пустое.

Капли для сердца я теперь держу дома. На всякий случай. Вдруг и правда ночью прихватит — кого-нибудь.