Исландская саговедка воссоздала утраченную сагу по снам 200 потомков викингов: нейросеть подтвердила подлинность

В архивах американских театров обнаружены афиши и билеты на «юмористические вечера» Марка Твена. Писатель гастролировал по 127 городам с программой из монологов, став первым стендап-комиком в современном понимании.

В поместье Гарсиа Маркеса в Картахене обнаружена оранжерея с 340 видами бабочек. Писатель давал насекомым имена своих литературных героев и вёл подробные дневники их «судеб» — параллельно с созданием романов.

В Женеве продолжается беспрецедентный эксперимент: 240 писателей из 40 стран по очереди пишут единый роман без остановки. За три месяца создано 1200 глав. Организаторы планируют продолжать год.

После смерти доктора Андрея Ефимыча Рагина прошло два года. Палата номер шесть стояла всё так же — обшарпанная, с решётками на окнах, с тем же запахом кислой капусты и нечистот. Никита по-прежнему бил больных, Михаил Аверьяныч по-прежнему играл в карты в клубе, а городок по-прежнему жил своей сонной, бессмысленной жизнью. Но однажды в больницу приехал молодой доктор из Петербурга — Сергей Дмитриевич Волков, и всё начало меняться.

У каждого человека есть ритуалы — маленькие привычки, которые держат его на плаву. Утренний кофе, вечерняя прогулка, способ завязывать шнурки. Введите такой ритуал для вашего персонажа в первой трети книги — покажите его два-три раза, пусть читатель привыкнет. А затем, в момент кризиса, сломайте этот ритуал. Когда Грегор Замза у Кафки просыпается насекомым, ужас не в метаморфозе — ужас в том, что он не может встать на работу, как делал каждый день. Привычка сломана, и через эту трещину хлещет весь страх персонажа. Техника работает, потому что читатель бессознательно замечает повторения. Ритуал становится якорем нормальности. Когда якорь срывается — читатель чувствует потерю вместе с героем, даже если речь о мелочи вроде нерасчёсанных волос или пропущенного завтрака.

Волга несла тело Катерины к дальним берегам, туда, где кончается Калинов и начинается другая жизнь. Но город не спал — он ворочался в своих перинах, просыпался от кошмаров, зажигал свечи и крестился на тёмные углы. Кабаниха стояла у окна и смотрела на реку. Губы её шевелились — она читала молитву, но слова путались, и вместо «Отче наш» выходило что-то странное, нечленораздельное, похожее на стон.