Индекс добрососедства

Балл у Зои Петровны был девяносто восемь.

Из ста возможных. Она проверяла его каждое утро — как раньше проверяла сводки по кассе: сначала кофе, потом цифра. Экранчик «Домового» горел у самой двери, аккуратный, вделанный в стену рядом с глазком, и показывал ровные зеленые девяносто восемь. Индекс добрососедства. Гордость и, чего уж, единственное, чем можно было гордиться на седьмом десятке в панельке на улице Гагарина в Рязани.

Систему поставили года три назад — по программе «умного дома» для старого фонда. Идея была простая, как табуретка: считать, кто хороший сосед, а кто нет. Датчики мерили шум. Приложение принимало жалобы. Камеры на площадках следили, кто мусорит у лифта, кто держит дверь тамбура нараспашку, кто курит на лестнице. Все складывалось в один балл. А балл — в блага.

Высокий индекс — лифт приезжает к тебе первым. Батарея греет на два деления жарче. Место под окном, то самое, с камерой, закрепляют за твоей машиной. Низкий — стой жди лифт, кутайся в плед, паркуйся у помойки.

Зоя Петровна считала это высшей справедливостью. Наконец-то. Наконец-то не по блату, не по крикливости, а по заслугам. Она сорок лет вела чужие бухгалтерии и знала: цифра не врет. Цифра все расставит.

У нее был высший балл в подъезде. Батарея — как печка. Лифт — по щелчку.

Потому что Зоя Петровна не шумела, не жаловалась, не курила, мусор выносила по расписанию и — главное — ни с кем не связывалась. Ни с кем. Поздороваться — да, кивнуть — пожалуйста. Но чтоб зайти на чай, чтоб языком чесать на лавке, чтоб ссориться из-за колясок в тамбуре — увольте. Тишина. Порядок. Девяносто восемь.

В квартиру напротив въехали в апреле.

Молодые. Он, она и собака — рыжая дворняга размером с теленка, по кличке Батон. Зоя Петровна услышала их раньше, чем увидела: топот, смех, лай, музыка, коробки грохочут по площадке до полуночи. Она поджала губы и мысленно уже составила первую жалобу.

А наутро посмотрела на их экранчик, мимоходом. И хмыкнула.

У новеньких горело сорок один. Красным.

— Ну естественно, — сказала она вслух. — Балаган.

Девчонку звали Оксана. Она постучалась в тот же вечер — с тарелкой, накрытой полотенцем. Пирог. Яблочный, еще теплый.

— Зоя Петровна, здрасьте! Мы напротив теперь. Вот, знакомиться. Извините за коробки вчера, мы не думали, что так поздно вышло.

Зоя Петровна взяла тарелку — не выбрасывать же добро — буркнула спасибо и закрыла дверь. Пирог, признаться, был хорош. Но правила есть правила. Не связываться.

А утром она чуть не выронила кружку.

Девяносто семь.

Ее балл. Упал на единицу. Впервые за три года.

Она проверила еще раз. Протерла очки. Девяносто семь, никакой ошибки. Зоя Петровна открыла приложение, нашла историю. И вот оно, ясным по зеленому: «Зафиксирован социальный контакт с жильцом низкого индекса. Риск конфликтной зоны. Индекс скорректирован».

Вот тебе и пирог.

Оказалось — прими что-то от соседа с низким баллом, поговори с ним, впусти в свой день, — и система считает это трением. Точкой возможного конфликта. И режет тебе балл, чтоб держался от заразы подальше. Чем меньше живых людей вокруг тебя, тем ты «добрее». Тем зеленее цифра.

Зоя Петровна села на табурет в прихожей и впервые за долгое время задумалась не о цифре, а о том, что за ней.

Девяносто восемь у нее было не потому, что она хороший сосед. А потому, что ее не существовало. Три года никто не заходил, никто не звал, никто не ссорился и не мирился — потому что не с кем было. Все давно махнули рукой на сухую бухгалтершу из семнадцатой. Оставили в покое. И этот покой система записала ей в добродетель.

Батарея грела жарче всех в доме, потому что теплее ее квартиры в этом доме было пусто.

Оксана постучалась снова через неделю — вернуть тарелку хотела забрать, да и просто.

— Зой Петровн, а вы борщ любите? Я наварила ведро, мы вдвоем не съедим, Батон уже смотреть на него не может.

Зоя Петровна стояла на пороге и краем глаза видела свой экранчик. Девяносто семь. И знала: впустишь девчонку — станет девяносто шесть. Потом пять. Батарея остынет, лифт отвернется, машину — к помойке.

Она посчитала. Быстро, как привыкла за сорок лет.

В одной колонке — теплая батарея и пустая квартира. В другой — остывающая батарея и запах чужого борща на кухне. Голос за столом. Рыжий теленок, который норовит положить морду на колени.

— Заходи, — сказала Зоя Петровна и отступила в сторону. — Только собаку на коврике оставь, натопчет.

Батон, конечно, натоптал.

В тот вечер балл упал до девяноста четырех. Наутро — до девяноста. Лифт стал приезжать не сразу. Батарея к маю чуть остыла — впрочем, на дворе и так теплело.

Зоя Петровна смотрела на сползающую цифру и — вот странность — ей было все равно. Она сидела на кухне у Оксаны и Кости, третий раз за неделю, и учила девчонку, как правильно закрывать банки, чтоб не взрывались, и слушала, как за стеной храпит наевшийся Батон.

Система считала, что она портится. Что скатывается в конфликтную зону. Что становится плохим, ненадежным, трущимся о других соседом.

Пусть считает, думала Зоя Петровна.

Цифра ведь не врет. Просто она все это время мерила не то. Она мерила, насколько ты один. А чем ниже падал теперь ее балл, тем яснее выходило: у нее наконец-то появились люди, об которых можно тереться.

К июню было восемьдесят один. Лифт ходил как хотел. Батарея — чуть теплая.

А на площадке между двумя квартирами теперь всегда пахло то пирогом, то борщом, то мокрой собакой. И этот запах не показывал ни один экранчик.