Гулянка, или Как я к соседям тишину устанавливать ходил

Спать я лег в десять. Как человек.

А в одиннадцать у Кольки Жбанова через плетень ударил баян, и мне сделалось ясно: ночи не будет. Будет что-то другое — длинное, гармошечное, с притопом и с бабьим взвизгом на верхней ноте.

Колька мотоцикл справлял. Не свадьбу, не крестины, не проводы — мотоцикл. Пригнал из райцентра «Иж» с коляской, поставил посреди двора, накинул на него брезент, будто на покойника или на икону, и созвал полдеревни. К полуночи двор его гудел, как трансформаторная будка в грозу.

Я лежал. Слушал.

Лежать и слушать — это, я вам доложу, работа тяжелая. Тяжелее, чем сено метать. Потому что сено ты кидаешь и видишь стог, а тут ты кидаешь одну обиду за другой, а стога — нет. Одна пустота да «Рябину кудрявую» в четырнадцатый раз.

— Спи, дурак, — сказала мне Нюра из темноты. — Тебе-то что.

Вот именно что — мне-то что. В том и загвоздка. Человек ты или кто? Ежели у тебя за плетнем всю ночь колесо жизни крутится, а тебя туда не позвали, — это уже не гулянка, это, можно сказать, вопрос о твоем месте среди людей. И я этот вопрос всю ночь и обдумывал.

Обдумывал и речь готовил.

Речь выходила хорошая. Строгая. Я в ней Кольке все выложил: и про уважение к спящему трудовому человеку, и про то, что мотоцикл — вещь железная, а сон — здоровье, а здоровье — оно, брат, государственное. «Товарищи, — думал я говорить, — вы тут веселитесь, а колхоз-то завтра пахать». Красиво. С разбегу. Я эту речь до того наизусть выучил, что она у меня в темноте засветилась, как циферблат.

В четыре я встал.

Надел не что попало — надел пиджак. С медалью «За трудовую доблесть». Чтоб, значит, разговор шел не абы как, а на уровне. Причесался. Плеснул в лицо воды из ведра. Вода холодная, злая — как раз под настроение.

— Ты куда это на ночь глядя разоделся? — привстала Нюра.

— Порядок наводить, — говорю. И вышел.

Шел я через двор торжественно. Как на трибуну. Роса, холодина, петух где-то спросонок квакнул и осекся. А из Колькиных ворот — свет, дым, теплынь и та самая «Рябина», уже, кажись, в двадцатый заход, но с новой силой.

Встал я в воротах. Кашлянул. Набрал воздуху во всю грудь — под самую медаль.

— Товарищи!.. — начал я.

И тут меня увидел Колька.

Он сидел во главе стола, красный, счастливый, с расстегнутым воротом, и держал в руках граненую рюмку так, будто это не рюмка, а орден. И как он меня увидел — так и поднялся. И рюмку выронил. И закричал на весь двор голосом, каким кричат «горько» и «пожар»:

— Люди-и! Иваныч пришел! Сам Иваныч пришел!!

И двор — весь двор, тридцать человек, — обернулся. И встал. И захлопал.

Я, братцы, речь свою так и проглотил. Целиком. Вместе с медалью и разбегом.

Оказалось — они меня ждали. Весь вечер. Оказалось, Колька без меня и садиться-то не хотел, да бабы уговорили. «Иваныч, — говорит, — гордый, не пойдет, ты его двадцать лет за бригадира держал, а нынче он на пенсии, обиделся, что позвать забыли». И, значит, сидели они и горевали промеж веселья: нету Иваныча. А тут — на тебе. Явился. В пиджаке. С медалью. Сам.

Подхватили меня под руки. Понесли к столу — на самое главное место, что берегли, оказывается, для меня. Сунули рюмку. Сунули огурец. Колька обнял меня, колючий, мокрый, и в самое ухо жарко дышит:

— Иваныч, прости дурака. Забыл. Голова дырявая. Ты ж мне заместо отца был.

И, знаете, что-то у меня в груди дернулось. Как поплавок, когда клюнет. Речь моя строгая, про пахоту и здоровье, лежала где-то в кармане пиджака, скомканная, ненужная. А тут — живые люди, и все на меня смотрят, и все рады.

Выпил я эту рюмку. За «Иж». Хорошая машина. Надежная.

Потом вторую — за Кольку.

Потом мне сунули баян. А я, между прочим, в молодости первый гармонист на три деревни был, это уж после я в принципиальные вышел. И пальцы сами вспомнили. И пошло у нас. И «Рябину» я им дал так, как они за всю ночь не слыхивали, — с переборами, с надрывом, с той самой верхней ноты, от которой у баб мокнут глаза.

Солнце встало. Я и не заметил, когда.

К полудню народ стал рассасываться. Кто спать, кто на дойку. А я все сидел. И пел. Один уже почти сидел и пел — Колька-то давно уснул щекой в салате, — а я все выводил, потому как уважение к человеку-то, оно, брат, требует, чтоб гулянку до конца доводить. По совести.

Домой я пришел в первом часу дня. Стучу.

А дверь — заперта.

— Нюра, — говорю, — открой. Порядок навел.

Молчит. Потом голос из-за двери, тихий такой, ядовитый:

— Порядок он навел. Гуляка. Всю деревню на ноги поднял, один горло дерет. Люди спать легли, а он воет. Иди отсыпайся в сени, тишину устанавливай.

Сел я на крыльцо. В пиджаке. С медалью. Солнце печет, голова гудит, во дворе тихо-тихо — все спят наконец-то, вся деревня спит крепким дневным сном.

А я один не сплю.

И сижу я так, и понимаю: речь-то моя строгая, про уважение к спящему трудовому человеку, — она ведь никуда не делась. Так в кармане и лежит. И говорить ее теперь некому.

Кроме как самому себе.