Губернатор поневоле, или Как капитан Блад чуть не сбежал от собственного счастья

Ямайка. Утро. Резиденция губернатора — белая, каменная, до неприличия официальная, с флагом, который обвис на безветренном зное, как усталый вопросительный знак.

Питер Блад, бакалавр медицины, бывший невольник, бывший пират, а ныне — волею его величества и лорда Уиллоуби — губернатор острова, сидел за огромным столом красного дерева и чувствовал себя приблизительно так, как чувствует себя ястреб, которого посадили высиживать куриные яйца. Дело хорошее. Почетное. Но не то. Решительно не то.

Перед ним лежали бумаги. Много бумаг. Прошение торговца о снижении пошлины на патоку. Жалоба вдовы Мак-Артни на соседского петуха. Отчет о ремонте мола. И — венец всего — донесение о том, что некий трактирщик недоплатил в казну четыре шиллинга и восемь пенсов.

— Четыре шиллинга, — произнес Блад вслух, ни к кому не обращаясь. — И восемь пенсов. Вот, стало быть, до чего доводит человека королевская милость.

Он взял перо. Повертел. Положил обратно.

За распахнутым окном синело море. То самое. Оно лежало там — огромное, вольное, сверкающее до рези в глазах, — и звало так откровенно, так нагло, что порядочному губернатору следовало бы немедленно закрыть ставни. Блад ставни не закрыл. Блад смотрел на паруса дальнего брига, тающие у горизонта, и на лице его застыло выражение, какое бывает у человека, вспоминающего первую любовь.

— Скучаете, ваше превосходительство?

В дверях стоял Джереми Питт — некогда штурман «Арабеллы», ныне секретарь его превосходительства. Молодой человек ухмылялся во весь рот, и ухмылка эта не сулила официальным бумагам ничего доброго.

— Скучаю, Джереми? — Блад откинулся в кресле. — Я не скучаю. Я умираю. Тихо, чинно, при полном параде — как и подобает джентльмену на государственной службе. Через год вы найдете на этом стуле мой скелет в парадном кафтане, и в костлявой руке моей будет зажато прошение о петухе вдовы Мак-Артни.

Питт расхохотался.

— А между тем, — сказал он, подойдя ближе и понизив голос, — в гавань нынче ночью вошел Волверстон. На «Атропос». Стоит на рейде. И спрашивает — не желает ли губернатор Ямайки прогуляться. По старой памяти. К берегам Мэйна.

Блад замер.

В комнате сделалось очень тихо. Только муха билась о стекло — упрямо, тупо, снова и снова, — да где-то в глубине дома пробили часы.

— Волверстон, — медленно повторил Блад. Одноглазый гигант, вернейший из всех, кого носила палуба. — И «Атропос». — Он встал. Прошелся к окну. Постоял, заложив руки за спину, глядя на воду. — Знаете, Джереми, чего мне стоило стать порядочным человеком? Всего. Свободы. Моря. Половины души. Я выменял их на кресло, на печать, на право штрафовать трактирщиков за недоимку в четыре шиллинга.

— И восемь пенсов, — вставил Питт.

— И восемь пенсов, — согласился Блад. И вдруг усмехнулся — той самой усмешкой, от которой в свое время бледнели испанские капитаны. — Так вот, друг мой. Ступайте и передайте Волверстону...

— Да, капитан?

Дверь за спиной отворилась без стука. Блад не обернулся — он узнал шаги. Их он узнал бы среди тысячи, в бурю, во сне, на смертном одре.

— Что передать Волверстону, Питер?

Арабелла. В простом утреннем платье, с непокорной прядью у виска, с глазами, в которых читалось все сразу — и упрек, и понимание, и та особая женская проницательность, что видит мужчину насквозь еще прежде, чем он сам себя разглядит.

Блад медленно повернулся. Посмотрел на нее. Потом — за окно, на исчезающие паруса. Потом — снова на нее.

И — странное дело — море вдруг перестало звать. Оно все так же сверкало, все так же лежало вольно и нагло до самого края земли; но зов его сделался тише, глуше, будто доносился из очень далекого, давно прожитого года.

— Передайте Волверстону, — сказал Блад, не отрывая взгляда от жены, — что губернатор Ямайки благодарит за приглашение. И — отказывается.

Питт вытаращил единственный, фигурально выражаясь, глаз.

— Отказываетесь?!

— Отказываюсь. — Блад подошел к столу, взял перо, обмакнул и решительно, размашисто вывел на злополучном донесении резолюцию. — Пусть Волверстон каперствует под королевским патентом — законно, честно, с долей в казну его величества. А я... — он взглянул на Арабеллу, и суровое лицо его смягчилось, — я, пожалуй, останусь и разберусь наконец с этим петухом вдовы Мак-Артни. Дело, знаете ли, государственной важности.

Арабелла подошла, положила руку ему на плечо.

— Вы не жалеете, Питер?

Блад накрыл ее пальцы своими. За окном последний парус растаял в слепящей синеве — совсем, без следа.

— Жалею ли? — тихо переспросил он. — Дорогая моя, я двадцать лет искал гавань. И, кажется, наконец ее нашел. — Он помолчал. — Хотя, признаться, четыре шиллинга и восемь пенсов — это все-таки грабеж средь бела дня. Джереми, велите вернуть трактирщику половину. Из уважения к его отчаянию.