Гаврила, или Как я себе механического работника нанял, а он меня же и вынес

Робота этого мне зять привез. Не подарил — сплавил.

Есть, братцы мои, такая родня: сами вещь купят, наиграются, разочаруются — а после несут ее тебе, да еще с таким лицом, будто орден на грудь вешают. «Держи, Пал Егорыч. Пылесос. Умный. Сам ездит». Сам ездит. Вот на этих двух словах вся моя недолгая слава и выехала. Прямо из-под дивана. Но об этом после.

Штука круглая, плоская, как противень. Черная. Мигает синим глазком и урчит — тихонько так, вкрадчиво, будто думает о чем-то своем, о механическом. Я его первым делом окрестил. Гаврилой. Потому что нельзя ж, чтоб в дому жило существо без имени, хоть оно и на батарейках. Кот у меня Барсик, фикус — и тот Захар. А этот что, хуже фикуса?

Жена, Клавдия, поглядела на Гаврилу с подозрением. Она вообще ко всему новому относится, как к участковому: вроде и по делу пришел, а все равно чего-то боязно.

— Опять, — говорит, — деньги на баловство.

— Какое баловство. Прогресс.

— Прогресс твой мне полы не помоет.

А он и помыл. То есть поездил. Ткнулся в тапок, объехал, зажужжал под столом, выкатился и встал посреди кухни — гордый, как петух, снесший яйцо. Я аж загордился за него. И за себя заодно. Думаю: вот оно. Другие люди по старинке кряхтят с тряпкой, спину гнут, а я, Пал Егорыч, стою, руки в брюки, и мной механизм командуется. Одним пальцем. По телефону.

И понес меня этот палец, братцы мои.

Сперва в домовой чат. Пишу: «Уважаемые соседи, кто интересуется автоматизацией быта — обращайтесь, проконсультирую». И фотокарточку Гаврилы приложил. При синем глазке. Соседка Тамара Николаевна тут же откликнулась двумя сердечками и вопросом — правда ли, что он сам мусор выносит. Я, дурак, вместо того чтоб сказать «нет», написал уклончиво: «В базовой комплектации — пока нет». Пока. Будто у меня и небазовая на подходе.

А главный мой скептик — это сосед Аркадий, с четвертого. Мужик основательный, тридцать лет проработал на пусконаладке, и оттого во всякой технике видит не помощника, а личного врага, которого надо перехитрить, покуда он тебя не перехитрил.

— Железка, — говорит он мне на лавочке, — она железка и есть. Ты ей доверься, а она тебя в самый неподходящий момент и подведет. У них это в проводах записано. Половик, Егорыч, тряпкой надежнее. Тряпка не предаст.

— Отсталый ты человек, Аркадий, — отвечаю. — Ты б еще лучиной светил.

— Я не отсталый. Я осторожный. Это, брат, две большие разницы.

Поспорили. Разошлись. А у меня в груди зудит — доказать. Обязательно доказать. Есть во мне эта червоточина: чуть кто усомнится — и все, покоя нет, пока не переспорю. Хоть кол на голове теши.

И вот случай. Юбилей Клавдии. Шестьдесят пять. Собрались: дочка с зятем, Тамара со своим Геной, свояченица, ну и Аркадия я сам позвал — назло. Чтоб он, значит, своими глазами увидел торжество прогресса и подавился своей тряпкой.

Стол накрыли. Салат оливье в тазу — Клавдия иначе не умеет, только в промышленных масштабах. Селедка под шубой, холодец. Все чин по чину. И вот, между вторым тостом и горячим, я встаю.

— А теперь, дорогие гости, — говорю торжественно, — прошу минуту внимания. Демонстрация.

Достаю телефон. Палец над кнопкой держу — как дирижер над оркестром. Аркадий сидит, вилку отложил, ждет с ехидцей. Ну, думаю, сейчас ты у меня, голубчик.

Нажал.

Гаврила ожил. Выехал из угла, синим подмигнул, зажужжал — солидно, деловито. Гости заахали. Тамара опять про сердечки. Дочка снимает на телефон. Клавдия, и та подобрела — сидит, улыбается, королева именинного стола.

А Гаврила катит. И катит он, братцы мои, аккурат под диван.

Я и не подумал ничего дурного. Диван как диван. Пущай почистит, покажет глубину работы. Стою, руки развел — любуйтесь, мол, на сознательность механизма.

Под диваном он завозился. Затарахтел. Что-то там сгреб. И — задним ходом, гордый, — выезжает обратно. А перед собой, щеточкой своей, толкает.

Сверток.

Мой сверток.

Материи моей внутренней сверток, братцы. Полиэтиленовый пакетик, а в нем — деньги. Заначка. Пятнадцать тысяч, что я потихоньку откладывал. На спиннинг японский, на катушку, на лодку резиновую — на ту вольную рыбацкую жизнь, о которой Клавдия знать не должна была ни под каким видом. Прятал полгода. По сотняжке. От самого себя, можно сказать, прятал.

И вот этот пакетик Гаврила аккуратненько подкатил. И встал. Прямо у Клавдиных тапок. И глазком синим мигает — доволен. Работу выполнил. Мусор, дескать, обнаружен и доставлен собственнику.

Тишина.

Такая тишина, что слыхать было, как в холодце дрожит желток. Клавдия наклонилась. Развернула. Пересчитала — молча, при всех, губами шевеля. А после подняла на меня глаза. И был в тех глазах, братцы мои, весь наш с ней тридцатисемилетний брак. Каждый рубль его.

Аркадий крякнул. И сказал — тихо, но так, что все услыхали:

— А я говорил. Предаст.

Юбилей, в общем, удался. Спиннинга у меня нет. Лодки нет. Заначки, само собой, тоже. Есть теперь у Клавдии японская катушка — она ее в серванте держит, между хрусталем, как трофей. И Гаврила есть. Работает исправно.

Только я его с той поры под диван не пускаю. Мало ли что он там еще про меня знает. Механизм ведь. Молчит, молчит — а после при всем народе выкатит.

Тряпка, она, конечно, вернее.

Но признать это Аркадию — нет уж. Скорее лодку куплю.