Единица, или Как я окулисту глаза отвел

Зрением своим я гордился тихо, но основательно. В шестьдесят два года это, если вдуматься, единственное имущество, которым можно хвастаться без чека и без последствий.

Сосед мой, Разумихин из тридцать седьмой, носил очки с сорока. Три пары. Для дали, для чтения и, как он сам выражался, «для жизни». Жизнь без очков он не различал вовсе. А я читал номера маршруток через дорогу. То, что маршрутки у нас отменили еще позапрошлой весной, дела не меняло. Принцип оставался.

На оптику меня отправила жена.

— Сходи проверься. Ты газету держишь на вытянутой руке. Как обвинительное заключение.

Газету я держал так из уважения к печатному слову. Но промолчал. С женой спорить — все равно что спорить с барометром: он свое покажет, а ты потом ходи виноватый.

«Оптика» на Марата открылась недавно. Внутри — чисто, прохладно, пахнет новым пластиком и чьими-то большими деньгами. На стене экран. Я взял талон. Буква «О», номер сорок один. Буква мне понравилась. В ней чувствовалась законченность.

Сел. Рядом — девица с телефоном, парень в наушниках и старушка, которая на всех смотрела с подозрением, будто мы пришли отнимать у нее очередь.

«О-сорок один», — пропело табло голосом умной колонки. Ласково. Будто меня ждали всю жизнь.

Кабинет. Полумрак. Аппарат на штативе — черный, с двумя окулярами, похожий на бинокль, которым подсматривают за соседней галактикой. За столом — молодая женщина. Бейдж: «Элина, врач-оптометрист».

— На что жалуемся?

— Ни на что, — говорю. — Жена жалуется. Я вижу отлично.

Элина посмотрела на меня. Так смотрит кассир на человека, уверяющего, что купюра настоящая.

— Прекрасно. Тогда просто проверим.

Посадила к аппарату. Прижмись, смотри на домик. В окуляре — дорога, в конце дороги домик; то резкий, то расплывается. Щелк, щелк. Аппарат что-то про меня понял и напечатал на ленте. Элина глянула в ленту, потом на меня. И ничего не сказала.

Молчание врача — страшная вещь. Страшнее диагноза.

Потом — таблица. Не та, старая, с ШБ и МНК, которую всякий советский человек знает наизусть, как гимн. Нет. На мониторе загорались буквы вразнобой, каждый раз новые.

— Верхнюю строку, пожалуйста.

Верхнюю я взял с ходу. «Эн, Ка, И». Громко, с достоинством.

— Ниже.

Ниже тоже еще держался. Буквы были, в общем-то, крупные. Я их не столько видел, сколько угадывал по общему абрису. Есть такое искусство — угадывать. Я им владею с детства.

— Еще ниже.

Тут началось. Буквы превратились в мошек. В комаров. В рой. Я прищурился — ничего. Наклонил голову — стало хуже.

Молчать было нельзя. Молчание — капитуляция.

— Эм, — сказал я уверенно. — Эн. Ша.

— Там «Эр, Бэ, Ы», — сказала Элина. Без упрека. Как сообщают погоду.

— Освещение у вас, — говорю. — Тусклое. Для глаза вредное.

— Освещение по стандарту.

— Вот он и вредный, ваш стандарт.

Элина улыбнулась. Молодая, терпеливая. У нее таких, как я, по сорок штук на дню. Гордых слепых.

— Вам нужны очки. Для дали слабые, для чтения плюс два с половиной. Выпишу рецепт.

И вот тут во мне поднялось. Не знаю, как назвать. Не злость — а такое, из-под ребер, холодное и упрямое. Рядом, невидимый, стоял Разумихин со своими тремя парами и смотрел на меня с сочувствием. Этого сочувствия я вынести не мог.

— Не нужно, — сказал я. — Рецепт не нужен. Я вижу единицу.

— У вас не единица.

— У меня единица, — повторил я твердо. — Напишите: отказался.

Она пожала плечами. Вывела на планшете бумагу, протянула стилус. Внизу — строчки мелкие, серые, как раз из того роя, который я только что не одолел. Но подписывать отказ, щурясь, — это уже совсем позор. Я расписался вслепую. Широко, по-директорски. Через всю страницу.

Вышел на улицу победителем.

Победа, однако, требовала вещественного доказательства. Нельзя одолеть окулиста и уйти с пустыми руками — кто ж поверит. И я вернулся. Не в кабинет — в торговый зал, к витрине. Там продавец, парень лет двадцати, раскладывал оправы.

— Мне очки, — говорю. — Красивые. Солидные. Только без этих… без диоптрий. Просто стекла.

— Простые стекла? — удивился он.

— Для представительности, — объяснил я. — Вижу я хорошо. А очки — для авторитета.

Парень оказался понятливый. Подобрал оправу — черепаховую, благородную, три тысячи двести. Вставил чистые стекла. Я надел. В зеркале стоял не пенсионер, а профессор. Доцент как минимум.

Дома я ничего не сказал. Просто сел с газетой. В очках. На вытянутой руке.

Жена посмотрела, открыла рот — и закрыла. Это была моя вторая победа за день.

А Разумихин, как увидел меня во дворе в черепаховой оправе, аж приостановился.

— Выписали все-таки?

— Для солидности, — обронил я небрежно. — Вижу-то я единицу.

Он отошел раздавленный. Три пары, а солидности — ноль.

Теперь я хожу в очках без диоптрий и вижу сквозь них ровно то же, что и без них. То есть неважно. Газету по-прежнему держу на вытянутой руке. Зато в оправе.

А этот самый рассказ, если его где-нибудь напечатают мелким шрифтом, мне прочтет внук. Я попрошу его. Как бы между прочим. Скажу: почерк, мол, у них нынче скверный, глаза ломать неохота.

Внук прочтет. Внук у меня понятливый.

В очках не нуждается.