Девичья башня помнит нас обоих

В Баку осень не холодит — она гладит.

Ветер с Каспия, который тут зовут хазри, к октябрю теряет злость, делается ленивым и теплым, тащит через весь Приморский бульвар запах соли, мазута и жареных каштанов — их продает старик у спуска к набережной, прямо напротив Дома правительства. Я приехала снимать Ичери-шехер. Старый город за крепостной стеной: кривые переулки, где две арбы не разъедутся, медовый камень, который на закате горит изнутри, будто его подогревают снизу.

Первый кадр я сделала у Девичьей башни.

И там стоял он.

Высокий, в темном пальто не по сезону, руки в карманах. Смотрел не на башню — на меня. Так смотрят не на незнакомку. Так смотрят на человека, с которым условились встретиться тут. Давно. Очень давно, и оба опоздали на несколько жизней.

— Ты все-таки пришла, — сказал он.

Не "здравствуйте". Не "извините". Вот это — "все-таки".

Я должна была пройти мимо. Любая нормальная женщина прошла бы. Но в груди у меня что-то дернулось, как рыба на крючке, и ноги сами встали.

— Мы знакомы? — спросила я. Глупо. Голос чужой.

Он улыбнулся краем рта. Представился — Турал. Реставратор, работает тут же, в мастерской на улице Кичик-Гала, чинит старую резьбу по камню. Рассказал все спокойно, по-деловому, будто заполнял анкету. А глаза в это время говорили совсем другое. Глаза говорили: я тебя помню.

Мы пошли гулять. Просто так. Я не планировала.

Он вел меня по Ичери-шехер как по собственной квартире — сворачивал в переулки, которых нет ни в одном путеводителе, показывал дворик с инжиром, где сохла белье и орали коты, провел мимо караван-сарая, где теперь ресторан, но пахло все равно верблюдами и пылью веков. У дворца Ширваншахов остановился.

— Здесь была казнь, — сказал он буднично, будто про погоду. — В пятнадцатом веке. Девушку обвинили в том, что она любила не того.

— Откуда ты знаешь?

— Знаю.

Каштаны. Он купил мне каштаны у того старика, обжегся, выругался по-азербайджански, засмеялся. И вот этот смех — живой, человеческий, с горчинкой — он меня и подвел. Потому что я его уже слышала. Я готова была поклясться на чем угодно: этот смех я слышала раньше. Не в этом городе. Не в этом веке.

Ночью мне приснилась Девичья башня. Изнутри.

Тесная винтовая лестница, факелы, запах гари. Я поднимаюсь — в тяжелом платье, подол цепляется за ступени. Наверху ветер. Внизу — море, черное, живое, дышащее. И голос за спиной: "Не прыгай. Я все решу". Его голос. Турала.

Я прыгнула.

Проснулась в четыре утра, мокрая, с соленым привкусом во рту — будто наглоталась Каспия.

Мы встретились снова. И снова. Он водил меня в чайхану на Гала, где подают чай в стаканчиках-армуду, тонких в талии, как женщина; мы сидели на ковровых подушках, и он рассказывал легенду Девичьей башни — ту самую, что знает каждый бакинец. Про шаха, пожелавшего взять в жены собственную дочь. Про башню, которую она велела построить, чтобы оттянуть свадьбу. Про прыжок в море.

— Все врут эту легенду, — сказал Турал тихо. Поставил стакан. — Она прыгнула не от шаха. Она прыгнула от того, что ее любимого убили у подножия. И она не хотела жить в мире, где его больше нет.

— А он?

— А он пообещал, что найдет ее. В следующий раз. — Турал посмотрел мне прямо в зрачки, и я перестала дышать. — Он очень долго искал.

Стоп.

Это безумие. Я приехала на четыре дня. У меня рейс. У меня жизнь — своя, скучная, понятная, с ипотекой и котом, которого кормит соседка. Я не верю в прошлые жизни. Я вообще ни во что не верю, я фотограф, я верю в свет и выдержку.

Но в тот вечер он взял мою руку — не романтично, а так, будто проверял, на месте ли она, — и провел большим пальцем по запястью. По старому шраму, которого у меня быть не должно. Бледная полоска, я с детства не знаю, откуда она. Мама говорила — родимое пятно.

— Здесь тебя держал стражник, — сказал Турал. — Веревкой. Когда вели на башню.

Я выдернула руку. Сердце колотилось где-то в горле.

— Прекрати. Это не смешно.

— Я и не смеюсь. — Он был совершенно серьезен, и от этой серьезности мне стало по-настоящему страшно. Не как в кино. Как перед обрывом. — Прости. Я ждал слишком долго и разучился быть осторожным.

Последнюю ночь мы провели на крыше его мастерской на Кичик-Гала.

Внизу светился старый город — желтыми окнами, рыжими фонарями, которые выхватывали из темноты зубцы крепостной стены. Пахло морем и его сигаретами. Где-то орал кот — вечный бакинский кот, серый, наглый, он сидел на соседней крыше и смотрел на нас двумя зелеными лунами. Девичья башня стояла напротив — темная, молчаливая, древняя. Свидетель.

— Если я останусь, — сказала я, — мне придется поверить во все это. В башню. В прыжок. В то, что мы уже умирали друг за друга.

— А если улетишь?

Я не ответила.

Он притянул меня к себе, и губы его были солеными — от ветра, от моря, от всех тех веков, что он меня искал. Я целовала человека, которого встретила три дня назад и знала тысячу лет. И это не укладывалось ни в какую логику, ни в какую выдержку, ни в какой свет.

— Обещай, — прошептал он мне в волосы. — Если не в этот раз — то в следующий. Ты найдешь меня. У башни.

Самолет вылетал в 6:40.

Я стою сейчас в аэропорту Гейдара Алиева, в руке посадочный, за окном розовеет небо над Каспием. В кармане — каштан. Один, холодный, он его сунул мне на прощание и ничего не сказал.

Табло моргает: посадка.

А я все смотрю в сторону города, где осталась теплая осень, медовый камень и башня, которая помнит нас обоих. И никак не могу сделать шаг к выходу на посадку.

Потому что откуда-то — не из головы, а из запястья, из старого шрама — поднимается уверенность: если я сейчас улечу, он снова будет искать меня несколько жизней.

А я устала заставлять его ждать.