Андре Жид: писатель, которого Ватикан проклял, а Нобелевский комитет наградил

Семьдесят пять лет назад умер человек, чьи книги Ватикан внёс в Индекс запрещённых, а Нобелевский комитет увенчал главной литературной премией мира. Андре Жид — фигура настолько противоречивая, что даже сегодня, в эпоху, когда нас сложно чем-то удивить, его романы читаются как провокация. Он писал о том, о чём вся приличная Франция молчала: о желании быть свободным от морали, о фальши респектабельности и о праве человека быть самим собой — даже если это «самим собой» категорически не нравится окружающим.

Давайте начистоту: если бы Жид жил сегодня, его бы отменили раз пятнадцать до обеда. Потом восстановили бы. Потом снова отменили. Этот человек умудрился за одну жизнь побывать коммунистом и антикоммунистом, ревностным протестантом и открытым гомосексуалом, колониальным путешественником и яростным критиком колониализма. Его «Имморалист» (1902) — роман, в котором главный герой Мишель, выздоравливая от туберкулёза в Северной Африке, обнаруживает в себе жажду чувственной свободы и методично уничтожает всё, что составляло его прежнюю «правильную» жизнь, включая жену. И Жид написал это в эпоху, когда Оскара Уайльда только-только выпустили из тюрьмы за «грубую непристойность».

Вот что поражает: «Имморалист» — это не манифест и не оправдание. Жид не говорит читателю: «Делай как Мишель, будь свободен!» Он ставит вопрос и отходит в сторону. Мишель в финале — не герой-победитель, а опустошённый человек, который заплатил за свободу всем, что у него было. Это тоньше, чем любой современный «самопомощный» трактат. Жид понимал то, чего не понимают авторы мотивационных книжек: свобода — это не подарок, а расплата. И далеко не всегда понятно, стоила ли она того.

«Тесные врата» (1909) — роман-перевёртыш. Если «Имморалист» — история об освобождении от морали, то здесь, наоборот, героиня Алисса настолько предана христианскому идеалу самоотречения, что добровольно уничтожает свою любовь, своё счастье и, в конечном счёте, себя. Жид, выросший в удушающей атмосфере протестантского пуританства, знал эту ловушку изнутри. Фанатичная добродетель, показывает он, не менее разрушительна, чем фанатичный гедонизм. Два романа — как два крыла одной птицы, и птица эта летит прямо в лицо читателю.

Но главный шедевр Жида — «Фальшивомонетчики» (1925). Это роман, от которого у литературоведов до сих пор дёргается глаз. Представьте: писатель Эдуар пишет роман под названием «Фальшивомонетчики», и мы читаем его дневник, в котором он рассуждает о том, как написать роман без фабулы, — и всё это внутри романа без фабулы, который написал Жид. Голова кружится? Так и задумано. За тридцать лет до «нового романа» Роб-Грийе и за полвека до постмодернизма Жид деконструировал жанр романа, как ребёнок разбирает будильник — с искренним любопытством и без малейшего намерения собрать обратно.

Самое удивительное в «Фальшивомонетчиках» — это метафора, заложенная в название. Фальшивые монеты в романе — не просто сюжетный элемент. Это символ всей человеческой жизни, какой её видел Жид: мы все расплачиваемся фальшивыми чувствами, фальшивыми убеждениями, фальшивыми словами. Мы принимаем их за настоящие, потому что так удобнее. Мы передаём их дальше, потому что все вокруг делают то же самое. И единственный способ отличить настоящее от поддельного — усомниться во всём. Звучит знакомо? Жид описал эпоху пост-правды за сто лет до того, как её придумали.

К слову о сомнениях. В 1936 году Жид, пламенный сочувствующий коммунизму, поехал в СССР — и вернулся с книгой «Возвращение из СССР», в которой разнёс советский режим в клочья. Сталинская пропаганда была именно тем, что Жид ненавидел всю жизнь: гигантской фальшивой монетой, которую все делали вид, что принимают за чистое золото. Левая интеллигенция Франции объявила его предателем. Правые торжествовали, но рано: Жид не стал их союзником, он остался неудобным для всех. Такова судьба человека, который отказывается играть в чужие игры.

Нобелевскую премию Жид получил в 1947 году — «за всеобъемлющее и художественно значимое творчество, в котором проблемы и условия человеческого существования представлены с бесстрашной любовью к истине и острой психологической проницательностью». Обратите внимание на формулировку: «бесстрашная любовь к истине». Не «мастерство стиля», не «вклад в литературу» — именно бесстрашие. Комитет понимал, что главное в Жиде — не как он писал, а то, что он вообще осмеливался писать об этом.

Через четыре года после Нобелевской премии, 19 февраля 1951 года, Жид умер в Париже. Ватикан, который внёс его полное собрание сочинений в Индекс запрещённых книг ещё в 1952 году — уже посмертно, даже мёртвый Жид казался опасным, — мог вздохнуть с облегчением. Но книги — штука упрямая. Они пережили и Индекс, и самого Ватикана в его инквизиторском обличье.

Так что нам, сегодняшним, до Жида? Ну, для начала: мы живём в мире, который он описал. Мир фальшивых монет — фейковых новостей, отфильтрованных реальностей, перформативной добродетели в социальных сетях. Жид не дал рецепта, как с этим жить, и слава богу. Рецепты — это для кулинарных книг. Он дал кое-что более ценное: привычку сомневаться. Привычку проверять каждую монету на зуб, даже если она отчеканена авторитетами, которых все уважают.

Есть ещё один урок Жида, который мы категорически не хотим усваивать. Свобода и мораль — не союзники и не враги. Они — два собеседника, которые должны спорить вечно, и горе тому обществу, в котором один из них замолчал. «Имморалист» и «Тесные врата» — это не два ответа, а один бесконечный вопрос. И именно поэтому, спустя семьдесят пять лет после смерти автора, этот вопрос всё ещё не закрыт.

В конце концов, Андре Жид сделал для французской — да и мировой — литературы то, что хороший фальшивомонетчик делает для экономики: заставил всех внимательнее смотреть на то, что они принимают за чистую монету. И если вы до сих пор не читали его — что ж, самое время. Только не ждите комфорта. Жид — не тот писатель, после которого хорошо спится. Он из тех, после кого хорошо думается.