«Я пожарный, но я тушу словами»: Гай Монтэг на первом сеансе у психотерапевта

СЕАНС №1. Запись для личного пользования специалиста.
Клиент: мужчина, 30 лет, представился как «Гай». Профессия — пожарный. По его словам — «наоборот».

---

— Присаживайтесь, Гай. Вон то кресло, оно поудобнее. Вода вот здесь. Итак, что вас привело?

— Я не знаю, зачем я тут.

Пауза. Он сел. Встал. Сел обратно. Кресло скрипнуло, будто тоже не понимало, зачем он тут.

— Меня жена не отправляла, если вы об этом. Она бы не заметила, даже если б я ушел на месяц. У нее в ушах эти... ракушки. Радио такое, крошечное, прямо в слуховой канал. Спит с ними. Ест с ними. Я утром говорю «доброе утро», а она мне: «Что?». Не потому что не расслышала. А потому что там, внутри, кто-то поет ей про новую жвачку.

— Вы чувствуете себя одиноким рядом с ней?

— Я чувствую себя... — он поискал слово, будто в темноте нашаривал выключатель, — предметом мебели. Диваном. Диван она хотя бы гладит, когда садится.

— Давайте начнем с работы. Вы сказали — пожарный «наоборот». Поясните.

— Мы не тушим. Мы поджигаем.

Тишина в кабинете стала плотной.

— Дома, где нашли книги. Приезжаем на такой красной машине, шланг, только вместо воды — керосин. Четыреста пятьдесят один градус — это температура, при которой бумага горит. У меня на каске цифра. Красиво горит, между прочим. Страницы, они как черные бабочки. Взлетают и... все. Я семнадцать лет это делал и мне нравилось. Вот прям кайф. Приходишь домой — пахнешь керосином, и это как хороший одеколон.

— Вы сказали «нравилось». Прошедшее время.

Он замолчал. Долго. Психотерапевт не торопил. Хороший психотерапевт умеет молчать так, что молчание начинает давить на грудную клетку.

— Была девчонка. Соседка. Кларисса. Семнадцать лет, и она... ненормальная. В смысле — по нашим меркам. Гуляла. Просто гуляла, представляете? Смотрела на луну. Спрашивала всякое. Однажды идем, а она: «Гай, а вы счастливы?». И ушла. А я стою как... как дурак с шлангом. И понял, что нет. Не счастлив. Она это из меня вытащила одним вопросом, как гнилой зуб. Дернула — и пусто.

— И где Кларисса сейчас?

— Пропала. Говорят, машина сбила. У нас машины гоняют по двести. Развлечение такое. — Он усмехнулся, но получилось криво, как трещина на стекле. — А может, и не сбила. Может, ее просто... убрали. За вопросы.

— Расскажите про книгу, которую вы принесли.

— Как вы узнали?

— Вы держитесь за левый бок весь сеанс. Как за больное.

Он вытащил ее из-под куртки. Медленно. Как контрабандист таможенника разглядывает — а вдруг свой. Положил на колени. Погладил обложку.

— Мы жгли старуху. Дом весь в книгах, от пола до потолка, тыщи. И она не вышла. Мы ей: выходите, тетка, сейчас полыхнет. А она чиркнула спичкой сама. Сама себя. Вместе с книгами. Не захотела жить без них. И я подумал: что там такое, за что человек в огонь? Что за штука такая между двух картонок? Ну и... одну. Сунул за пазуху. Быстро. Никто не видел. Кажется.

— И что вы почувствовали?

— Что ворую. И что живу. Первый раз за семнадцать лет — одновременно.

Он раскрыл книгу наугад. Понюхал страницы — да-да, понюхал, психотерапевт даже брови приподнял.

— Пахнет мускатным орехом. Или как в пыльном чулане. Ерунда, да? Но живая ерунда. А телевизор ничем не пахнет. У нас в гостиной три стены — это экраны. Мильдред, жена, копит на четвертую. Называет их «родственники». «Моя семья», говорит. Сидит с этой семьей, которая орет, хохочет, ничего не значит, и ей хорошо. А я захожу — и как в аквариум с чужими рыбами.

— Гай, вы боитесь чего-то конкретного? Прямо сейчас?

— Пса.

— Собаку?

— Механического. У нас в части. Восемь ног, игла с морфием, нюх на все запретное. Он меня... обнюхивал. На днях. Заворчал. Псы не ворчат просто так. Они чуют. И я думаю — он чует книгу. Он чует, что я больше не свой.

Голос его сел до шепота.

— Я семнадцать лет был рукой, которая жжет. А теперь рука меня не слушается. Она прячет. Она гладит бумагу. Она дрожит, когда я поджигаю. Начальник, Битти, он умный, зараза. Он мне цитаты шпарит наизусть — сам-то читал, старый лис! — и смотрит: расколюсь или нет. Он все знает. Он ждет.

— Вы говорите так, будто вас скоро разоблачат.

— Меня уже разоблачили. Я сам. Перед собой. А это хуже всего, доктор. Пока никто не знал — и я не знал. А теперь знаю. И обратно не запихаешь. Как из тюбика.

Часы на столе тикали. В этом мире, где стены орут, тиканье казалось почти неприличным. Настоящим.

— Знаете, что самое смешное? — он вдруг оживился, зло. — Я не помню, как мы познакомились с Мильдред. Спросил ее на днях: «где мы встретились?». И она — ноль. И я — ноль. Двадцать лет вместе, а такое ощущение, что нас представили вчера незнакомые люди на улице. Она в тот же вечер выпила всю банку снотворного. Всю. А наутро — свежая, ест тосты, смеется со стеной. Не помнит. Ей желудок откачали какие-то ребята с машинкой, буднично, как сантехники засор. И все. Как будто и не хотела умереть. А может, хотела. Кто теперь разберет.

— А вы, Гай? Вы хотите жить?

Он посмотрел в окно. За окном — обычный город. Небо в дымке, реклама ползет по крышам.

— Я хочу понять, зачем. Раньше и вопроса такого не было. Встал, сжег, поел, лег. А теперь этот вопрос — как заноза под ногтем. Мелкий, а спать не дает.

— На сегодня время почти вышло. Но я хочу, чтобы вы забрали кое-что с собой. Не совет. Просто наблюдение. Вы пришли ко мне с книгой у сердца и с вопросом о смысле. Люди, которым все равно, ко мне не приходят. Им и без меня тепло. Так что, может, вы не сломались, Гай. Может, вы как раз чинитесь.

— Чинюсь? — он хмыкнул. — Скажите это Битти. Скажите это псу.

Он встал. Сунул книгу обратно под куртку — тем же воровским, бережным движением. У двери обернулся.

— Доктор. А вы... вы книги читаете?

Психотерапевт помолчал ровно на секунду дольше, чем нужно.

— Мне пора записывать следующего клиента, Гай. До четверга.

Монтэг кивнул. И вышел. А врач еще долго сидел, глядя на нижний ящик стола. На тот, который запирается. Тот, о котором никто не знает.

Потом все-таки не открыл. Пока.

---

ЗАМЕТКА СПЕЦИАЛИСТА (для себя):
Клиент демонстрирует острый экзистенциальный кризис на фоне профессионального выгорания (буквально). Ключевой триггер — контакт со значимым Другим (соседка), задавшим вопрос о субъективном благополучии. Присутствует стойкая тревога преследования — «пес», «начальник». Рекомендация: не рекомендовать книги вслух. Кабинет, возможно, прослушивается.

Следующий сеанс: четверг, 15:00. Если доживем.