Вот новый поворот

Осенью в Полоцке темнеет рано и вдруг. Только что был серый, промозглый день — и уже фонари качаются над мокрым асфальтом, и Двина внизу дышит туманом, будто под мостом кто-то большой и холодный медленно выдыхает.

Я на автостанции билетершей двадцать второй год. Кому-то скучно, а мне в самый раз: людей вижу насквозь. Кто без сдачи полезет скандалить, кто безбилетника провезет под юбкой, кто едет к любовнику, а дома скажет — к матери. Работа такая: сидишь в стеклянной будке и читаешь людей, как расписание.

Автостанция наша — на отшибе, у самого выезда на минскую трассу. Последний автобус в полдесятого, и после него — тишина, только собаки в частном секторе да гудки маневрового с товарной. Мне до дому пехом через весь город: мимо Софийского собора, что стоит над рекой белой глыбой еще с тех веков, мимо иезуитского коллегиума, через мост. Минут сорок. По темноте, по туману.

Вот меня и подвозили.

Человек хороший. Все его знали — активист, дружинник, на танцах порядок держал, старушек через дорогу переводил. Повязка красная на рукаве, «Жигули» цвета «коррида», всегда вымытые. Тормознет у обочины, стекло опустит:

— Марья Кузьминишна, ну куда ж вы по такой сырости? Садитесь, домчу с ветерком.

В машине у него было тепло, пахло дешевым одеколоном и папиросами, и играла кассета. Он любил «Машину Времени», подпевал негромко, стучал пальцами по баранке: «Вот новый поворот, и мотор ревет, что он нам несет — пропасть или взлет...» Довозил до самого подъезда. Дверцу подаст, руку подаст. Обходительный.

А по деревням вокруг находили женщин.

У дороги, в кустах, во ржи. То под Ветрино, то под Ушачами. Все — те, что голосовали на трассе, что ждали попутку, что доверились. Милиция сбилась с ног. И ведь поймали — так говорили. Посадили какого-то бедолагу, будто он и есть. Даже, шептались, к вышке приговорили. Все выдохнули. А женщины у дороги находиться не перестали.

Я про это думала в своей будке долгими вечерами. Читала людей. И одно у меня в голове никак не складывалось.

Он ведь всегда знал, где нашли новую.

Раньше милиции знал. Придет с утра за билетом до Новополоцка, облокотится на стеклянную будку и вздохнет: «Слыхали, Кузьминишна? Опять под Фариново, у самого поворота. Ох, времена». А я потом только к вечеру узнавала, что и правда — под Фариново. У поворота.

Вчера в газете напечатали письмо. Аноним, подписался «Патриот Витебщины», грозился, стыдил милицию, писал, что настоящий убийца гуляет на свободе и смеется над всеми. Складно так написано, грамотно. Я читала — и под ребрами полз холодок, тонкий, как сквозняк из щели.

Почерк.

Он мне однажды записку оставил, когда билет бронировал: «Придержите на субботу, до Полоцка, два места. Спасибо, дорогая». Тем же аккуратным, с наклоном, почерком.

Сегодня опять темень и туман. Я закрыла кассу, вышла. Мост, фонари, Двина внизу выдыхает. И у обочины — фары. Знакомые. «Жигули» цвета «коррида», вымытые под дождем.

Стекло поехало вниз.

— Марья Кузьминишна! Ну куда ж вы по такой сырости? Садитесь. Домчу.

В машине тепло. Пахнет одеколоном и папиросами. Играет кассета — та самая: «Вот новый поворот, и мотор ревет, что он нам несет...» Он улыбается, подает руку. Обходительный.

А на заднем сиденье, я вижу, лежит бельевая веревка. Свернутая аккуратно, кольцами. Он перехватил мой взгляд и не смутился — наоборот, улыбнулся шире.

— Дачные дела, — говорит. — Все руки не доходят выбросить. Ну что вы стоите? Замерзнете. Тут ведь через мост, темно, страшно одной. Садитесь, Кузьминишна.

Двадцать два года я читаю людей, как расписание.

В первый раз в жизни я не могу сдвинуться с места. Стою на мосту, туман лижет мне лицо, внизу дышит река, и вежливый человек с красной повязкой держит открытую дверцу — теплую, светлую, знакомую. И ждет. Терпеливо. Мотор ревет на холостых.

Я не знаю, что он несет. Пропасть или взлет.

Я знаю только, что если сяду — до подъезда меня в этот раз не довезут.