Толстой против Хемингуэя: граф с тысячей страниц против пьяницы с пятью словами — кто настоящий гений?

Они не встречались. И спасибо за это — иначе одного из них точно не осталось бы. Граф Лев Николаевич Толстой: борода как в библии, позади девяносто томов (откуда столько берётся?). Эрнест Хемингуэй: дайкири в одной руке, ружьё в другой, убеждение насчёт того, что писатель должен молчать. Только молчали они, позвольте, совсем иначе.

Толстой писал, как если бы время кончалось раньше чернил. «Война и мир» — не роман. Катастрофа в переплёте, понимаете. Полторы тысячи страниц, пятьсот с лишком персонажей (кто их все помнит?), три войны сразу, два десятка любовных историй, философские отступления про историю, про сорок страниц — и всё это написано человеком, который параллельно управлял имением, тринадцать детей воспитывал и вообще собственную религию выдумал. Изнурительно? Да. Гениально? Тоже да. Хемингуэй когда прочитал «Анну Каренину», написал приятелю что-то вроде: «Этот старик лучший». Без скидок. А Хемингуэй не раздавал комплименты — он их не раздавал вообще.

Сам Хемингуэй писал иначе. Кардинально иначе.

«Старик и море» — сто двадцать семь страниц. Один старик. Одна рыба. Один океан. Всё. Никаких вставных историй, никаких философских отступлений типа про смысл жизни. Он это называл айсбергом — семь восьмых под водой остаются. Читатель должен чувствовать то, чего там нет. Как это работает? Он пишет: «Выпил воду. Потом ещё воду». И вот уже понимаешь — человек отчаялся. Хотя о чём там речь? Ни строчки про отчаяние.

Смешно, если разобраться. Один писал минимум тысячу слов в сутки, другой — пятьсот, и это для него уже победа была. Один не мог остановиться; другой без нужного карандаша и света просто не начинал. Оба были невыносимы дома.

Война.

Оба о ней писали. И оба, значит, понимали, о чём говорят. Толстой батарею артиллерийскую командовал под Севастополем в Крымской кампании; видел смерть, видел её близко. Хемингуэй санитарные машины водил на итальянском фронте в первую мировую, получил больше сотни осколков в ноги — и при этом раненого солдата итальянского вытащил под огнём, за что медаль получил. Оба знали, о чём писали. Вот только писали совсем по-разному.

У Толстого война — это грандиозный хаос, в котором отдельный человек теряется, как щепка в реке. Даже Наполеон там жалко выглядит: маленький, потный, растерянный под Бородино. Батальные сцены на двадцать страниц, тысячи солдат, пушки, кровь — а в центре Андрей Болконский небо разглядывает и про вечность думает. Хемингуэй войну отодвигает на задний план. «Прощай, оружие!» — это про двух людей, которые пытаются от войны сбежать. Война есть, она убивает. Но не в этом дело. Главное — что происходит между людьми, пока она идёт.

Вот здесь разница настоящая. Толстой верил в историю, в то, что большие события людей формируют. Хемингуэй верил в человека — в его честность перед собой. Один смотрел сверху; другой изнутри. И оба правы были. Это раздражает.

Женщины. Обойти нельзя.

У Толстого с ними были... ну, сложные отношения, сказать мягко. Дневник завёл, где грехи свои описывал, и дал его невесте прочитать накануне свадьбы. Стоп. Это не романтика; это какая-то специальная издевательство. Жена его, Софья, потом сорок восемь лет рукописи переписывала от руки — «Войну и мир» семь раз. Семь. Хемингуэй был женат четыре раза. Каждая следующая жена немного богаче предыдущей — злые языки говорили именно так. Его женские персонажи получились неоднозначными. Брет Эшли из «И восходит солнце» — феминистки до сих пор простить не могут. Может быть, дело не в женоненавистничестве, а в том, что он писал про людей, которые любить правильно не умели? Потому что сам не умел.

Демоны личные. У Толстого — моральный перфекционизм, который всех с ума сводил, в первую очередь его самого. В восемьдесят два года он сбежал из дома, тайно, ночью, как мальчишка. Поезд, куда — неважно. Просто бежал от себя. На станции Астапово и умер. У Хемингуэя — алкоголь, депрессия, паранойя под конец, электрошоковая терапия в Мэйо Клиник. Врачам говорил: за мной следят. Те отвечали: паранойя. Потом выяснилось — ФБР действительно следило с 1942 года. Паранойя, значит, была обоснованной. Только спасла это его уже не могла.

Стиль.

Толстой напишет про то, как Наташа Ростова луну разглядывает — и четыре страницы займёт. Хемингуэй: «Она посмотрела на луну». И тоже про всё то же самое, только вы сами додумаете. Что лучше? Вопрос неправильный. Как спрашивать — соната или джазовая импровизация? Зависит, что вы услышать хотите. Толстой ведёт вас за руку. Хемингуэй ставит вас перед дверью и уходит; стоишь ты и решаешь сам.

Влияние.

Оба выигрывают одновременно. Без Толстого не было бы Фолкнера, Гарсиа Маркеса, Набокова. Без Хемингуэя — не было бы Карвера, Паланика, половины современной американской прозы. Они не конкурируют; они строили разные здания из разного материала. Собор построил один. Маяк — другой. Оба нужны. В соборе молятся; у маяка не тонут.

Кто выиграл бы в прямом столкновении? Никто. Бессмысленный вопрос — как спрашивать, кто сильнее: слон или кит. Зависит от места боя. В открытом океане слон тонет. На суше кит задыхается. Толстой и Хемингуэй в разных стихиях жили; каждый был богом в своей. Поставить их в одну весовую категорию — это как поставить симфонию против хокку. Красиво. Глупо. Смешно.

Одно точно: оба изменили, как люди о словах думают. После Толстого стало ясно — роман может вместить мир, весь, со всей грязью и величием. После Хемингуэя стало ясно — иногда достаточно трёх слов. «Было. Потом не было». Остальное — ваша работа.

Кофе, кстати, давно остыл. Но разве это важно.