Свайп вправо на того, кого нет

В Казани есть места, куда навигатор ведет, но никогда не доводит.

Улица Каюма Насыри, Старо-Татарская слобода. Днем — туристы, чак-чак в коробочках, разноцветные наличники, экскурсовод с флажком. А после полуночи слобода делается другой. Фонари горят через один. Мечеть Марджани молчит на том берегу Кабана черным силуэтом, и озеро под ней не отражает ни звездочки — глотает свет, как чернила промокашку.

Я снимала комнату в доме с резными ставнями, у самой воды. Приехала из Самары на полгода, реставратор, работала с деревом старых домов — вычищала краску, слой за слоем, до живой доски. Мне нравилось это одиночество. Врала, конечно. Никому оно не нравится. Просто я привыкла.

Приложение появилось само.

Я его не ставила — клянусь. Проснулась, взяла телефон проверить время, а на экране — незнакомая иконка. Черный квадрат, в нем золотая точка, как одинокий фонарь в конце улицы. Подпись арабской вязью, которую я не читаю. И перевод внизу мелким: «Тэнгри. Для тех, кто устал искать среди живых».

Надо было удалить. Я открыла.

***

Профили без возраста. Без работы, без «люблю путешествовать и хорошее вино». Только фото — и то не всегда — и одна строка.

«Замерз двести лет назад. Согрей».

«Утонула в Кабане. Составь компанию».

«Меня забыли на этой улице. Вспомни».

Я листала, усмехаясь. Чей-то арт-проект, думала. Модный хоррор-квест, реклама квеструма, сейчас таких — на каждом углу. Палец сам собой полетел влево, влево, влево — не то, не то.

И остановился.

Фото было настоящее. Не постановка — старое, желтоватое, будто с дореволюционной открытки, но глаза на нем — живые. Молодой мужчина в темном бешмете, скулы острые, взгляд прямой, тяжелый, и что-то в уголке губ — не улыбка, но обещание ее. Строка под фото: «Я жду у воды. Каждую ночь. Ты все не идешь».

Расстояние: 30 метров.

Тридцать метров от моей комнаты — это озеро. Только вода и мостки, с которых днем кормят уток.

Я свайпнула вправо. Дура. Конечно, свайпнула.

«Совпадение», — вспыхнул экран золотом. И следом, без задержки: «Выходи. Я на мостках».

***

Врать не буду — я оделась. Куртка на пижаму, кроссовки на босу ногу. Октябрьская ночь дышала в лицо озерной сыростью и палыми листьями, и где-то далеко, за слободой, гудела ночная Казань — трамвай, машины, живая, теплая. А здесь — тишина. Гулкая, плотная, ее хотелось потрогать.

Он стоял на мостках. Спиной. В том же темном бешмете, что на фото, и вода у его ног не колыхалась — стояла ровно, как стекло, хотя ветер трепал мне волосы.

— Ты пришла, — сказал он, не оборачиваясь. По-русски, но с той старинной мягкостью, с какой уже никто не говорит. — Я перестал верить.

— Кто ты?

— Су анасы говорили в старых сказках. Хозяин воды. — Он повернулся. Лицо с открытки, глаза — два золотых фонаря на дне колодца. Красиво до боли. До того холодка под ребрами, от которого хочется бежать и остаться одновременно. — Но это неважно, как меня зовут. Важно, что я двести лет смотрю на этот берег и жду, когда кто-нибудь посмотрит в ответ. Ты — первая, кто не отвел глаз.

Он шагнул ко мне. Мостки не скрипнули под ним. Под моими ногами — скрипнули, а под его — нет.

— Не бойся, — сказал он и протянул ладонь. Мокрую. С нее капало, тихо, ровно, кап-кап на старые доски. — Я не сделаю больно. Больно — это когда бросают. А я не брошу. Я вообще не умею уходить, Аля. Я умею только ждать и держать.

Он знал мое имя. Я его не называла ни ему, ни приложению.

***

Мы стали видеться каждую ночь.

Он ждал на мостках, я приходила. Мы не касались — почти. Он рассказывал слободу такой, какой ее не знает ни один экскурсовод: где стоял дом купца, чью дочь он, хозяин воды, любил и не уберег; где была мельница; как выглядел Кабан до того, как его закатали в набережную. Голос у него был — как вода под мостом, темный и текучий, и я тонула в нем каждую ночь по чуть-чуть.

А днем спала. Просыпалась к вечеру. Хозяйка дома, старая Фания-апа, однажды поймала меня в сенях за руку.

— Ты к воде ходишь, — сказала она. Не спросила. — По ночам. Кызым, послушай старую. Он красивый?

Я молчала.

— Они все красивые, — сказала Фания-апа тихо и посмотрела на озеро в окне. — Тем и берут. У нас в слободе каждая семья кого-нибудь недосчиталась. Он не злой, слышишь. В том и беда, что не злой. Он одинокий. А одинокому все равно, живая ты рядом будешь или нет. Лишь бы рядом.

В ту ночь я не хотела идти.

Телефон засветился сам. «Тэнгри». Новое фото в его профиле. На мостках — двое. Он. И девушка в старинном платье, бледная, с закрытыми глазами, и вода стоит ей по пояс, ровная, как стекло. Подпись: «Она тоже не отвела глаз. Двести лет назад. Ей не одиноко. Хочешь так же?»

Я выбежала на берег в чем была.

Он ждал. Обернулся — и улыбнулся наконец по-настоящему, и от этой улыбки у меня подкосились колени, до того она была нежной.

— Ты испугалась, — сказал он. — Хорошо. Значит, тебе есть что терять. Значит, ты живая. Живых я и жду. — Он протянул мокрую ладонь, и вода за его спиной, я клянусь, чуть подалась вперед, к моим ногам, лизнула кроссовок. — Один шаг с мостков, Аля. И тебе больше никогда не будет одиноко. Никогда. Я обещаю, а я держу слово двести лет.

Вода холодила пальцы ног. Город за спиной гудел — далекий, теплый, живой.

В телефоне уже загружалось новое фото профиля. На мостках стояли трое.

Третьей — с еще открытыми глазами — была я.

— Свайпни вправо, — сказал он тихо, ласково. — В последний раз. На меня.

Я занесла палец над экраном.

И до сих пор не помню, куда качнулась вода.