Стеклянные глаза

Тихон вставлял глаза последними. Всегда. Сначала — каркас, обмотка, соль, бура; потом шкура садится на форму, как платье на манекен; и только под конец, когда зверь уже почти есть, но еще не смотрит, — глаза. Стеклянные. Немецкие, довоенные, из жестяной коробки, доставшейся от учителя. Он вставлял их и отступал на шаг. И зверь оживал. Не по-настоящему — а так, чуть-чуть, ровно настолько, чтобы в мастерской стало на одного больше.

Живым он в глаза смотреть не умел. Терялся, отводил взгляд, мямлил. А стеклянным — пожалуйста. Стеклянные не просят ничего.

Жил он под Изборском, в деревне на семь дворов, где дорога упирается в поле, а поле — в стену леса, и дальше только Городищенское озеро да туман, который по утрам ходит между избами, как забредшая скотина. Псковщина. Земля тихая, старая, лежит себе с домонгольских времен и на суету не разменивается. Крепость в Изборске стоит серая, лишайником взялась, из бойниц дует холодом даже в июле. Тихон любил туда ходить. Сядет на камень у Словенских ключей, где вода бьет прямо из склона, двенадцать струй, ледяных до ломоты в зубах, — и сидит. Думает о работе. О своих зверях.

Чай пил только иван-чай, сам собирал, сам ферментировал в стеклянной банке на печи. Кофе не признавал — говорил, от него в мастерской все пахнет не тем. А в мастерской должно пахнуть правильно: опилками, квассией от моли, чуть-чуть спиртом и глицерином. Руки держал в глицерине, чтоб кожа была мягкой. Мягкими руками работа тоньше.

Ефим появлялся всегда затемно.

Сосед через два двора, охотник, мужик громадный, с руками-лопатами и мелкими светлыми глазками, которые все время бегали, будто искали, за что зацепиться. Приносил Тихону материал — то лису, то бобра, то куницу. Платил мало, но исправно, и Тихон не отказывал: работа есть работа. Одно смущало. Шкуры у Ефима были снятые чисто, аккуратно, лучше, чем у любого промысловика в округе. Слишком чисто.

— Ты где так снимать научился? — спросил как-то Тихон, разглаживая на столе очередную выделку.

— Терпение, — сказал Ефим и улыбнулся мелкими зубами. — Главное — не спешить. Кожа спешки не любит. Она, знаешь, как расскажет все, если аккуратно. Все про хозяина расскажет.

Тихон тогда только кивнул. Мало ли что у человека в голове.

А осенью Ефим принес мешок. Тяжелый. Сказал — барсук, попал в петлю, попортился, но выделка чистая, ты глянь. Тихон глянул. И не смог отвести глаз — но уже не от восхищения.

Это была не барсучья шкура.

Он не сразу понял, что не так. Мех, вроде, мех. Но подшерсток лежал неправильно, и мездра была... гладкой. Слишком гладкой. И на одном краю — там, где у зверя должна идти естественная линия, — шел ровный, тщательный, любовно проложенный шов. Кто-то сшивал. Кто-то подгонял куски друг к другу, как портной. Как он сам подгонял шкуры на форму.

Тихон медленно поднял голову. Ефим стоял в дверях мастерской, заслоняя собой весь проем, и смотрел на него — впервые прямо, не бегая глазками. Спокойно смотрел. С интересом.

— Нравится? — тихо спросил он. — Я старался. У меня их много. Целый... как это у тебя называется. Кабинет. Целый кабинет. Только глаз не хватает. Глаза я не умею. А ты умеешь.

За окном, у соседа, кто-то давно оставил включенным магнитофон, и через два двора, через туман, через сырую псковскую темень доносилось — тонко, надтреснуто:

«Я ломал стекло, как шоколад, в руке,
Я резал эти пальцы за то, что они
Не могут прикоснуться к тебе...»

— Я хочу быть с тобой, — подпел Ефим шепотом, не в такт. И шагнул в мастерскую. — Пойдем, а? Покажу кабинет. Ты только глаза потом вставишь. Красивые. Стеклянные. Чтоб смотрели.

Тихон попятился. Спиной уперся в стол, за спиной звякнули инструменты — скальпель, крючья, шило. Пальцы, мягкие от глицерина, сами нащупали холодную сталь.

— Иван-чай будешь? — зачем-то спросил он. Голос сел. — У меня свежий. На печи.

Ефим засмеялся — негромко, довольно, как смеются, когда все наконец складывается.

Что было той ночью в деревне на семь дворов, толком никто не знает. Утром туман стоял до полудня. Ефимов дом нашли запертым изнутри, а самого Ефима — нет. И «кабинет» его нашли, в подполе, и от того, что там было, двоих милиционеров рвало прямо во дворе, у колодца.

А Тихон уехал. Мастерскую бросил как есть — со зверями, с солью, с банкой иван-чая на остывшей печи. Соседи потом заходили прибраться и говорили странное: будто все чучела в мастерской, все до единого — лиса, бобер, куница, глухарь, — все стояли развернутыми к двери. И смотрели. Стеклянными своими глазами. Прямо на входящего.

Как будто ждали, кто войдет следующим.