Рукопись с последствиями

— Редактор говорит, мой герой получился слишком живым! — Это же комплимент! — Нет. Он подал на меня в суд за клевету. Слушание в четверг. Просит моральный ущерб и отдельную квартиру в эпилоге.

Понедельник — редактирую роман. Вторник — редактирую. Среда — редактирую. Четверг — редактирую. Пятница — ОТКУДА В ГЛАВЕ 7 ГОВОРЯЩИЙ ХОЛОДИЛЬНИК ПО ИМЕНИ АРКАДИЙ?! Суббота — редактирую.

— Сколько персонажей в твоём романе? — Было 47. — А сейчас? — 46. Один сбежал в чужую рукопись. Видел его вчера у Пелевина на странице 89. Официант стал. Говорит, условия лучше.

Введите в повествование обычный предмет, который персонаж носит с собой или держит дома, — но этот предмет принадлежал кому-то другому и несёт в себе историю, которую герой не знает полностью. Старые часы, чужое кольцо, потрёпанная записная книжка — вещь становится молчаливым хранителем секрета, который постепенно раскрывается через детали: царапину на крышке, загнутую страницу, стёртую гравировку. Ключ в том, что персонаж относится к предмету одним образом, а читатель постепенно понимает, что за вещью стоит совсем иная история. Это создаёт двойное напряжение: мы следим и за развитием сюжета, и за моментом, когда герой наконец узнает правду о предмете в своих руках.

Представьте: 1930 год, Стокгольм, торжественная церемония. На сцену выходит долговязый рыжий американец с изрытым оспой лицом — и вместо благодарностей начинает поливать грязью американскую литературную элиту. «Наши профессора не любят писателей, которые имеют что сказать», — заявляет он, пока в зале нервно покашливают дипломаты. Так Синклер Льюис стал первым американцем с Нобелевской премией по литературе.

Джон Максвелл Кутзее — это тот редкий случай, когда писатель настолько хорош, что ему простили бы даже привычку есть суп вилкой. Ему 86, он дважды получил Букера (единственный человек в истории!), забрал Нобелевку и при этом умудряется быть самым закрытым автором современности. Человек, который на церемонии вручения Нобелевской премии произнёс речь о... своём отце. Не о литературе, не о мире во всём мире — об отце. И это, пожалуй, самое честное, что можно было сказать в Стокгольме.