Пятое действие, которого не дописал Грибоедов: Чацкий в карете

ПЯТОЕ ДЕЙСТВИЕ
(которого нет ни в одном списке)

Та же ночь. Двор Фамусова опустел. Свечи в сенях гаснут одна за другой. У крыльца — карета. Чацкий садится; Лиза одна на ступенях, кутается в шаль.

ЧАЦКИЙ (один, откинувшись)
Карету подали? Ну, слава богу, — прочь!
Прочь из Москвы, где ум держи в кармане,
Где всякий вечер — точно та же ночь,
И всякий умный — точно в том же сане:
В сумасшедших. Что ж, спасибо за диагноз.
Я вылечен. Я здрав. Я вижу ясно.
Здесь не любовь была, а некий пафос,
Которым сам себя морочил страстно.

Она... Софья. Еще звенит в ушах
Тот шепот, тот испуг, тот легкий трепет —
А оказалось: Молчалин. Ах!
Немой божок, что слова не расцепит,
Что нужен ей затем, чтоб им играть,
Как девочка тряпичной куклой в детской.
Я три года собрался разгадать
То, что решалось коротко и мерзко.

Морозно. Хорошо. Дыши, дыши —
тут воздух чист, покуда за заставой.
(усмехается)
А совестно, ей-богу, от души:
бежать героем — где ж тут подвиг бравый?
Да полно. Кто сказал, что я герой?
Я говорун. Я лишний за столом их.
Пусть тешатся кадрилью да игрой.
Мне жаль... кого? Себя же, право, в оных.

ЛИЗА (сходя со ступеней, тихо)
Александр Андреич... уезжаете совсем?
А барышня...

ЧАЦКИЙ
Что барышня? Здорова?

ЛИЗА
Заперлась. Плачет. И молчит меж тем.
И мне бранить велела — да ни слова
не вымолвлю. Вы, сударь, не сердиты
на нас, на глупых? Мы ведь тут при чем.
Господские дела для нас закрыты,
а достается девке батожом.

ЧАЦКИЙ (мягче)
На вас? Господь с тобой. Ты, Лиза, чище
всей этой залы в звездах и крестах.
Ты — плоть живая; те — сухие днища
бочонков, где все скисало в прах.
Прощай. Держи. (дает ей монету)
Не на молчанье — так,
на ленту к празднику. Живи не так, как эти.

ЛИЗА (одна, глядя вслед)
Дай Бог. А умный человек — чудак:
все истину искал — да и по свету.

Явление второе.
Фамусов в окне, в колпаке, со свечой.

ФАМУСОВ
Эй! Кто там? Лиза! Что за стук колес?
Опять карета? В доме — разоренье!
Сошел с ума весь свет, и стар и млад, и пес,
и кучера, и это привиденье —
сей Чацкий! Уж уехал? Ну и пусть.
Одним безумцем менее в столице.
(крестится)
А все же, знаешь, гложет что-то, грусть
какая-то... нет, нет, не может сниться
беда: я честен, дом мой на виду,
и дочь — невеста, партия — картина...
(вдруг хватается за голову)
Да что ж это! Опять я не пойму:
а ежели пойдет по всей Москве причина?!
Скворцовы, Хлестова, весь этот клан —
разнюхают, раздуют, разжуют же!
Беда не в том, что Чацкий грубиян, —
беда, что скажут: дом-то, дескать, хуже
иного балагана. Срам! Позор!
Ах, вот где узел — вот она, растрата:
не деньги — имя. Честь. Домашний двор.
Что скажет... ох... княгиня — как ее-то —

ЛИЗА (в сторону)
Марья Алексевна.

ФАМУСОВ
Вот-вот! Она!
Судья Москвы, гроза, синедрион в чепце.
Ей наша жизнь до ниточки видна,
и приговор ее — печать на всем лице.
(гасит свечу)
Спать, спать. А поутру — молчок, молчок.
Не выносить из дома ни словечка.
Пойдешь болтать — тебе же, дура, впрок:
на улицу. Ступай. Задуй-ка печку.

Окно закрывается. Двор пуст. Слышно, как далеко замирает стук колес.

ЛИЗА (одна, зевая и крестясь)
Вот так-то. Умный — вон, дурак — в постель.
А кто в дому остался — тот и барин.
Прощай, Москва. Все та же карусель:
кто громче всех молчит — тот и удачлив, славен.
(уходит; последняя свеча гаснет)

ЗАНАВЕС.

А в карете, за третьей уже заставой, Чацкий вдруг рассмеялся — коротко, зло, но и легко; будто с плеч сняли не горе, а тесный, шитый золотом мундир, в котором дышать было нельзя. И подумал: «Может, это и есть — выздороветь? Когда над собственной раной смеешься первый, покуда не начали другие». Кони бежали. Москва отставала. И где-то там, в теплой, спертой, свечной темноте, уже сплетался о нем приговор — тот самый, вечный, что произнесет наутро княгиня Марья Алексевна.