Прокуратура против Флобера, 1857: судебный процесс, который создал современную литературу

Восьмое мая. Никто ничего не отмечает. В барах не поднимают тосты, в школах не вспоминают, новостная лента листается как обычно — котики, скандалы, политика. А ровно 146 лет назад в нормандском Круассе перестало биться сердце человека, который — без скидок и редакционной лести — перепахал всю западную прозу. Гюстав Флобер. Автор «Госпожи Бовари». И вот тут начинается самое интересное.

Потому что Флобер — это не просто «классик», которого проходят в школе и забывают к выпускному. Это явление. Местами — диагноз. Отчасти — оскорбление в адрес всей предшествующей литературы с её патетикой, розовыми рассветами и добродетельными финалами.

Начнём с прокуратуры — буквально. В январе 1857 года французский прокурор Эрнест Пинар составил обвинительное заключение против романа «Госпожа Бовари». Официальная формулировка: оскорбление общественной морали и религии. Неофициальная суть обвинения — книга слишком честна. Эмма Бовари, замужняя провинциальная дама, изменяет мужу. Не раскаивается. Не умирает в финале от авторского праведного гнева. Просто живёт — и это, видите ли, неприемлемо для французского общества 1850-х годов.

Флобера оправдали. Но сам факт судебного процесса сделал своё дело: роман раскупили за несколько месяцев — тираж, который иначе пылился бы годами на задних полках книжных лавок. Прокуратура, сама того не желая, создала один из главных литературных феноменов XIX века. Доказательства аморальности рассыпались. Экспертиза провалилась. Что тут скажешь — бывает.

Но дело не в скандале. Дело в том, что этот роман написал человек, который пять лет — пять лет, без дураков — работал над одним текстом. Флобер жил отшельником в своём доме в Круассе на берегу Сены, просыпался в полдень, садился за стол и мог провести за ним восемнадцать часов подряд. Ради чего? Ради «le mot juste» — единственно верного слова. Не похожего, не приемлемого, не «и так сойдёт» — именно того. Единственного.

«Я провёл целый день, переставляя запятые и потом ставя их обратно», — написал он как-то другу. Смеяться или восхищаться — если честно, непонятно. Потому что в результате этой маниакальной возни родился стиль, который мы до сих пор называем реализмом, — хотя правильнее было бы сказать: болезненная точность.

Эмма Бовари читала любовные романы и грезила о страстях, которых её жизнь категорически не предусматривала. Провинциальный врач в мужья, скучные соседи, предсказуемый быт. Она искала интенсивности — и находила только разочарование; снова и снова, по одному и тому же кругу. Это узнаётся с тошноватой точностью, потому что это и есть структура современного человека: мы потребляем контент, в котором всё ярче, крупнее, значительнее — а потом смотрим на собственную жизнь с раздражением, которое некуда деть. Флобер описал это в 1857 году. Тик-ток воспроизвёл в 2016-м. Разница — только в скорости деградации.

«Воспитание чувств» — второй роман, который принято упоминать рядом с «Бовари» и который редко читают с тем же вниманием. А зря. Главный герой, Фредерик Моро, половину текста влюблён в женщину, которую никогда не добьётся по-настоящему. Мечется. Упускает возможности — раз, другой, третий. В финале — стареющий, растерянный, в общем, никто особенный. Флобер написал роман о человеке, который проживает жизнь вхолостую. Не самый очевидный жанр для бестселлера, правда? И тем не менее — Пруст называл этот роман лучшим французским. Хемингуэй перечитывал несколько раз. Генри Джеймс написал о нём отдельное эссе. Монотонность, кажущаяся пресной в кратком пересказе, оказывается абсолютной точностью.

Потому что Флобер сделал кое-что радикальное: убрал из романа авторский голос. Убрал мораль, убрал оценку, убрал указательный перст. Просто показал людей такими, какие они есть — мелкими, запутанными, иногда жалкими — без права на авторское снисхождение. До него — никто. После него — почти все.

Ги де Мопассан учился у Флобера лично. Тот семь лет не позволял ему публиковаться — пока не счёл готовым. Семь лет! Представьте современного блогера, которому говорят: подожди, ещё не время, научись сначала. В каком-то смысле Флобер был последним человеком, который мог позволить себе такой темп — и чья медленность себя оправдала сполна.

Он дожил до 58 лет. Ушёл 8 мая 1880 года от кровоизлияния в мозг — прямо в рабочей комнате, где лежала рукопись незаконченного «Бувара и Пекюше». Незакончено. Как всегда у людей, которые ищут единственно верное слово и не позволяют себе сдаться раньше времени.

Что от него осталось? Эмма Бовари — женщина, которую до сих пор цитируют феминистки и антифеминистки одновременно, что само по себе признак сложности образа. Принцип невмешательства автора в жизнь персонажей — правило, которое большинство великих романов XX века усвоили именно от него. И ещё — идея о том, что литература это ремесло, а не вдохновение; что хороший текст это не талант, а труд. Восемнадцать часов за столом. Одна запятая туда, одна обратно.

Тихое восьмое мая. Никаких торжеств. Где-то в нормандском Круассе стоит дом, в котором он работал, — теперь там небольшой музей. Не очень популярный. Впрочем, сам Флобер, думается, предпочёл бы именно так: тихо, без шума. Зато надолго.